Далеко идти и бросаться на поиски не приходится, Эмма опирается на стену напротив двери и смотрит в сторону.
— Ты знаешь, где она? — спрашиваю я.
Получаю молчаливый кивок. Не понимаю, она просто не хочет разговаривать со мной, или дело в чём-то другом, но последнее, что буду делать — выяснять отношения в коридоре клиники и её подавленном состоянии.
— Покажешь?
Эмма отлипает от стены и направляется в ту сторону, куда смотрела. Следую за ней, не задавая лишних вопросов, у меня вырывается только один:
— Просто скажи, как ты?
Девушка пожимает плечами и даёт короткий ответ:
— Нормально.
Я не вижу ничего нормального, но оставляю всё так, как есть. Она не желает разговаривать, а я не могу настаивать, видя её состояние. Минуты, проведённые в здании
клиники, легко опустошают и сводят с ума. Но это ничто по сравнению с тем, что я чувствую и наблюдаю. И за то, что не был с ней, буду винить себя вечно.
Эмма останавливается у стекла и заглядывает внутрь, где я вижу несколько люлек, которые окружают различные аппараты и куча датчиков, протянутых к детям. На одну из них указывает её пальчик. Мой взгляд останавливается на маленьком тельце, которое покоится в кроватке, и дыхание сбивается. Кажется, я и сам на грани жизни и смерти, видя, что наша дочь под пристальным вниманием врачей, а не рядом с нами. Она должна быть с нами. Эмма должна держать её на руках. Она должна улыбаться, а не плакать. Мы должны быть счастливы даже такому исходу. До этого момента я не сталкивался с подобным чувством. Его трудно описать. Будто в руках есть всё, но одновременно ничего нет. Это ощущение отсутствия чего-то важного, без чего жизнь теряет всякий смысл. Всё цветное становится серым.
С камнем на сердце, устремляю взгляд на Эмму, которая смотрит туда же, куда смотрел я и смахивает слёзы. Наверно, мне никогда не понять её чувства, потому что именно она ощущала её на протяжении всего прошедшего времени, а не я. Я лишь видел, как увеличивается её живот и не более того. Я не касался её физически, мне было доступно только визуальное.
Заключаю её лицо в ладони и поворачиваю к себе.
— Всё будет хорошо, — заверяю я, не желая принимать иные
варианты. Я отказываюсь думать о других. — Слышишь? У неё будет всё самое лучшее.
Эмма всхлипывает, пока я смахиваю слёзы с её щёк и целую лоб, заключая в объятия. Я не хочу думать о том, насколько часто она приходит сюда и смотрит. Это кажется невыносимым. В таких случаях время будто замирает, стрелки часов перестают двигаться, а календарь больше не меняет даты. За эти несколько дней, я, вероятно, мог попросту сойти тут с ума, бросаясь из крайности в крайность и не находя покой.






