От жажды до голода, до жгучих сексуальных желаний — как будто я владела им, а не он мной.
Владела его сердцем.
Впрочем, кроме него и Лизы, другой семьи у меня не осталось.
Моей матери позвонили и сообщили, что я попала в аварию. Ей пришлось прервать свой отпуск, а мне — услышать очередную ее тираду о том, что я все-все погубила. И когда ей сообщили о моих больничных счетах, она отказалась что-либо оплачивать, утверждая, что раз уж я попал в эту передрягу, то должна сама выбраться из этого.
Хотя я ей сказала, что платить не придется. Филипп оплатил мои счета, из-за чего я почувствовала себя приживалкой и содержанкой одновременно. Но моя грусть и самобичевание были недолгими. Филлип отшлепал меня до забвения и сказал, что сам позаботится о том, что принадлежит ему.
Я была готова списать свою мать со счетов, но Фил настоял на встрече с ней, чтобы она могла сама убедиться, что наша любовь настоящая.
О, это было то еще приключение. Сейчас, глядя на Филиппа напротив меня, мне не так страшно вспоминать об этом.
***
— Куда мы едем? — спрашиваю я, скучая от мигающих в окне его машины фонарей.
— Куда надо.
— Кому надо?
— Нам всем.
— О! О-о! Только не это! — тревожусь я, видя, как приближаемся к моему бывшему дому.
Теперь там живет моя мать. Место, где меня лишил невинности один из ее ухажеров. Место, где меня называли шлюхой.
— Это вам, — Филипп протянул моей матери букет бордовых роз с коротким кивком, та улыбнулась почти естественно, и меня прошило болью.
Слишком хорошо они смотрелись вместе. Слишком хорошо я знала
этот огонь в глазах собственной матери.
— Филипп Андреевич Крутой, — коротко представился он.
— О, это твой новый… друг? — глядя только на Филиппа, спросила мама.
— Я ее муж. Один-единственный, — твердо ответил Фил.
— Какие прекрасные цветы! — мать спрятала негодующий блеск глаз в пышном букете.
Не то чтобы я ожидала какого-то восхищения и поздравления — все же я не так давно была при смерти. Но ревность? Нет, ее негодование можно было понять. Она в три секунды оценила льняной костюм Крутого, часы на его руке, обувь и даже прическу. А уж выражение лица господина Крутого сводило с ума женщин и поумнее.
Я читала маму как открытую книгу и даже немного сочувствовала ей. Я поймала мужчину, которого она искала всю свою жизнь. Неужели у ее хватит смелости унизить меня перед ним и даже броситься на него в надежде, что он сочтет ее более привлекательной?
— Моя дочка — прелестная дурочка, — рассчитанная на мужчину пауза. — Жаль, что еще больше похудела. Кожа да кости… Но вы, Филипп, мне кажется, заслуживаете более подходящей партии. Вы с вашим умом и вашей внешностью…
Я не верила своим глазам, не верила своим ушам. Все происходящее напоминало какой-то цирк, созданный моим неуемным воображением.






