Ни единого лучика, который мог бы хоть немного осветить помещение. Крошечное окошко под самым потолком, явно выходившее не на улицу. Возможно, в соседнюю камеру. Я потеряла счет времени. Все чаще закрадывалась мысль, что останусь тут навеки. Что обо мне все позабыли. Даже похитители. Абсолютная тишина наводит на мысли, что это моя персональная тюрьма. Никаких звуков, ни криков заключенных, ни разговоров охранников. Только я и мой сторож-араб, который сейчас видимо ушел спать, с которым мы понимаем друг друга с трудом.
Первые сутки я металась по клетке как безумная, кричала, звала на помощь, дергала прутья решетки до полного изнеможения. Поэтому, меня на ночь крепко привязали к кровати, которую внесли в камеру. Старику, который хоть и отвратительно, но все же мог говорить по-английски, пришли на помощь еще трое арабов, молодых и крепких. У меня не было шансов противостоять такому количеству мужчин. Сначала нахлынул ужас, мысль что они изнасилуют меня буквально парализовала, лед сковал все тело, я не могла пошевелиться, не то что оказать сопротивление.
Но мужчины не смотрели на меня как на женщину. Даже наоборот, они словно пытались как можно меньше дотрагиваться до меня, словно я была им противна. Это радовало. Но в то же время наводило на мысли…
Мне стянули запястья веревкой и привязали к изголовью. Лодыжки тоже связали, я едва могла двигаться. Каждая мышца тела болела, особенно невыносимой была боль в плечах. Самым ужасным было то, что я понимала: сколько бы ни кричала, никто не придёт, чтобы облегчить мои страдания. А нарваться на худшие неприятности – легко. Поэтому я лишь тихо постанывала и тряслась от холода.
На меня конечно накинули тонкое одеяло, но оно не спасало от сильно упавшей
ночной температуры. Все тело сотрясали конвульсивные судороги.
Но я заставляла себя собраться и не думать о физическом дискомфорте. Надо взять себя в руки и думать, соображать, и если представится хоть малейшая возможность – быть готовой немедленно действовать, бежать.
Как угодно, куда угодно.
Мысли метались голове как безумные. Больше всего меня убивала мысль, как отец сейчас переживает, ищет меня. Что он думает о моем похищении? Винит ли меня?
Огромное чувство вины душит меня, за то что ослушалась, вышла из дома. Хотя меня просили сидеть и не высовываться.
Также я переживаю за Ксению, что могли сделать с ней? Может она здесь же, недалеко, в соседней камере? Только ей еще хуже, ведь она пострадала в аварии!
Внезапно мне приходит в голову мысль о маме. Что если много лет назад с ней произошло нечто похожее? Я никогда не могла добиться от отца разговора о том, что произошло с ней. Только сухие факты. Пропала во время командировки в Арабские Эмираты. Папа всегда уходил от этих разговоров, моих расспросов.






