Их — еще живых людей — поставили так: короткими линиями, и они так упали, с колен прямо в грязь — не дыша, не крича, не звуча.
Просто короткие ряды — «не», «не», «не».
Кровь ушла в грязь и брусчатку — кровь из аккуратных отверстий в затылках.
— Почему? — переспросила Аска. — Все упирается в переусложнение процедуры. А в конечном счете — в деньги.
— В деньги?
— В деньги. Ты даже не понимаешь,
что это, Аянами. Все детство в больнице, а потом — виртуальные магазины, «Лавка» эта ваша коммунистическая… Ты знаешь, что твой лицевой счет не имел лимитов?
Я не понимала ничего. Я видела тела тех, кто вчера — или позавчера все-таки? — входил в учительскую, смеялся, сплетничал, а потом шел в класс. Я видела живых — а потом мертвых.
И никаких денег.
— В Лиссабоне все прошло не слишком экономно, — сказала Аска. — Одна пуля и несколько часов эффективной работы боевика куда дешевле, чем цифровое прикрытие, смена гражданства, новое место работы, новый соцпакет… Новое — значит, дорогое, а пуля стара и стоит мелочь.
Я оглянулась. Она стояла, опершись на вентиляционную трубу, и ее футболка мокла, брюки тоже мокли, но лицо оставалось сухим.
— Ликвидировать структурное подразделение в прямом смысле, — тяжело усмехнулась Ленгли. — Это, кажется, называется ирония.
— Почему?
—
Почему «ирония»?.. А, поняла. Лицеи больше не нужны.
— Почему?
— Господи, ты как ребенок, Аянами! «Почему» да «почему». Я не знаю. В «Соул» нашли способ обнаруживать Ангелов иначе.
— Как?
— Не знаю.
— Ты лжешь.
— Да. Но это не имеет значения.
Я снова посмотрела вниз — на ряд безликих тел. Безликие мертвые, безликие живые. В кабинетах лицея еще много детей. В магазинах еще много пуль.
Каждая вспышка цвета, каждый удар звука, каждая капля крови — моя и только моя.
«Не так, Рей, привыкай: твоя и Синдзи».
Я потрогала крышу: холодная.
Это была память Аски. Это она стояла на крыше под ледяным дождем и смотрела на казнь учителей. На самом деле мы сейчас в подвале, подо мной термохимическая бомба, надо мной — застывшие глаза Ленгли, а я слушаю ее историю…
Только на самом деле больше нет никакого «на самом деле».
— Ваше первое слияние заметила только Акаги, — сказала Аска.
Было море теней, была дрожь кожи, на которую давила музыка. Была одна пятидесятая секунды,
принадлежавшая только мне и Синдзи.
— Второе слияние увидела я, — сказала Аска.
Был кабинет, было откровение, которое я щедро разделила на двоих, была степь…
И на самом деле это было четвертое слияние — после неучтенных у двери моего дома и позже — в классе, на том самом уроке, но считала Ленгли, это был ее счет, и я молчала.
— Не все камеры слежения позволяют записать такое, представляешь? Но в ванной Синдзи… — она покачала головой. — Нужно быть клиническим дебилом, чтобы не заметить, как вы уходите из этого мира.






