У алтаря я преклоняю колени и читаю молитву за почившего.
Я не считаю себя праведником. Как и любого католика, бремя совершенных грехов зачастую тяготит мою совесть. Но это нисколько не меняет того, кто я есть на самом деле. Когда я был восьмилетним
мальчишкой, помню, матушка сказала мне, что нельзя походить на своего отца. Вот именно поэтому с тех пор я грезил о такой жизни в своих мечтах. Мой путь был предопределен, и я бы выбрал его снова. Наша банда придерживается понятий верности, чести и семьи, что я больше всего ценю и уважаю. В глазах общественности мы занимаемся многими делами, но у нас все еще есть принципы. Если злодеяние запятнает мою душу, то оно будет совершенно ради одного из своих. Мы присматриваем друг за другом. Защищаем друг друга. Если ад - это цена, которую я должен заплатить за свои грехи на земле, пусть будет так.
Эта семья - единственное, что у меня осталось.
Немного погодя Найл садится рядом со мной и достает фляжку из недр своего пиджака. Его никогда не бескопокили формальности или религиозные убеждения. Этот человек давно отказался от Бога. Только из уважения к Каррику он сегодня молился.
Найл протягивает мне фляжку, и я делаю глоток отменного портвейна. У него всегда найдется хорошая выпивка.
Наши глаза устремленены на алтарь, пока мы сидим в молчании. Как раз это качество я ценю в нем. Непрошибаемый характер Найла, выступающего нашим лидером, нагоняет страху куда больше, чем какой-нибудь недоумок, любящий поорать.
Он лезет в карман и достает оттуда принадлежавший моему деду медальон Святого Антония, который свисает у него с руки в кожаной перчатке.
— Он бы хотел, чтобы медальон был у тебя, сынок.
Поглаживая пальцами выгравированное золото, во мне нарастает незнакомая боль. Он мог выбрать любого Святого, но остановился именно на этом. Каррик никогда не опасался смерти, он боялся потерять свою душу.
— Знаю, тебе больно, Лаклэн, — говорит Найл. — Ты провел с ним не так уж много времени.
— Нет. Не много.
И пятнадцати лет не хватило, чтобы узнать такого человека, каким был мой дед. Не думаю, что это можно
было бы сделать и за пятьдесят лет, учитывая, какими были наши отношения. Он был тихим человеком. Сильным и гордым, но всегда тихим. Он никогда не знал, как это быть кому-то отцом. По крайней мере, не представлял себя в такой роли, пока я не появился на его пороге в шестнадцать лет, и он все же принял меня.
Он совсем не донимал меня. Мой дед был из другого поколения, которое верило в крепкие родственные узы. Я был только рад пойти по его стопам. В возрасте шестнадцати лет я стал частью Синдиката Маккены. То был самый счастливый день в моей жизни - в тот день я поклялся на крови в верности Синдикату. Он никогда не говорил мне об этом, но Каррик тогда очень этим гордился.






