Мама подошла к своему мужу, опустилась на колени и с непониманием смотрела на него. Сейчас она уже не помнила, сколько так они просидели, глядя друг на друга, но вскоре отец закрыл глаза навсегда. Перед смертью он говорил о любви и о будущем их единственной дочери.
— Мы смогли попрощаться, понимаешь? — сказала мне мама, — я запомнила его не корчащимся от боли, не стонущим и истекающим кровью, не хладным телом, растерзанным и выпотрошенным, а человеком, мужественным и спокойным, таким, каким он был всегда, таким, каким я его полюбила. Если бы не это, я, пожалуй, сошла бы с ума. Да и после, когда я надела черный платок вдовы и начала медленно гаснуть, именно Калина смогла найти слова, чтобы вернуть меня к жизни, ведь я тогда стала тенью самой себя. Она выдернула меня из трясины отчаянья, куда я сама себя погружала…
Мама замолчала. Я молчала тоже, не в силах найти слов, чтоб что-то произнести.
— Извини, что не рассказала тебе раньше, — наконец она нарушила тишину, — пожалуй, ты должна была это знать.
— Ты хочешь сказать, что она не ведьма? Или наоборот?
— Я хочу сказать, что даже если она ведьма, быть может, это не плохо и совершенно не значит, что она злая.
Мы помолчали еще немного.
— Если вдуматься, почти у каждого жителя села, кроме вас, молодых, найдется история, в которой Калина тем или иным способом помогла.
— Тогда почему же от нее шарахаются, как
от чумной? — удивилась я, — почему ее боятся и с радостью изгнали бы из деревни, будь такая возможность?
В ответ мама только тяжело вздохнула:
— Люди боятся того, чего не понимают, — мама замолчала, но почувствовав, что я готовлю новое возражение, опередила меня, — давай спать, дочка. Доброй ночи.
Мне хотелось задать еще тысячу вопросов, но я почему-то промолчала. Я думала, что после всего сказанного точно не смогу уснуть, но вместо этого почти сразу закрыла глаза и погрузилась в сон.
Сновидение было тягостным, но незапоминающимся, а кроме того недолгим, хоть я проснулась далеко после третьих петухов.
Солнце висело уже достаточно высоко над землей, а мама тихо позвякивала посудой на кухне.
Я открыла глаза и уставилась в потолок, рассматривая маленькую трещинку, пересекающую угол на стене рядом с моей кроватью, и паутинку, что длинным пасмом свисала с потолка.
«Как странно, — думала я, — что отношение к человеку может измениться так скоро. Еще вчера я считала Калину просто сумасшедшей старой ведьмой, а сегодня… хм… хоть она по прежнему сумасшедшая старая ведьма, все уже не так просто».
Я думала о том, что, возможно, будь Калина не такой нелюдимой, к ней бы относились иначе. А, может быть, изменись отношение людей к ней, и она бы стала менее странной. По всей видимости, этот круг замкнулся еще задолго до моего рождения, и уже ничто не сможет его разомкнуть.






