— Кроме того, — длинный розовый язык облизнул мордочку, — в тех горах нельзя колдовать.
— Иногда правила можно нарушить, — поморщилась я.
— Но не тогда, когда на твоих руках умирающая женщина, — отрезал кот. — Горы мстят за нарушение установленных правил, уводя все глубже и приближая жестокую смерть от голода и холода. Они просто не позволят уйти тому, кто пренебрег заведенным порядком.
— Тогда понятно, — извиняющимся тоном пробормотала я.
— Видимо, Богиня нам благоволила и горы открыли короткий путь, потому что мы смогли за одну луну вернуться обратно в поселение и вызвать лекарей. Девушка к тому моменту была уже совсем плоха, но что — то… или кто — то… удерживал её в этом мире. Несмотря на чудовищную рану она дышала, неровно, неуверенно, но дышала. И сердце продолжало биться, игнорируя потерю крови. Наши врачеватели не отходили от неё на протяжении нескольких дней и ночей, сменяя друг друга и, как умея, поддерживая в ней жизнь, в ожидании, пока прибудет королевский целитель, за которым отправили посланника в Восточный дворец. Большую часть времени эмпуза барахталась в беспамятстве, периодически бредя. И иногда даже казалось, что её время настало, что она уже не проснется, устав бороться. Но вот, наступал рассвет, поднималось солнце, и она делала очередной вдох. Меня пускали в её шатер в любое время. Не одну долгую ночь я провел рядом с ней, всматриваясь в посеревшее осунувшееся лицо, в котором было мало от жизни и очень много от смерти. Смерть стояла у её изголовья, кружила над её постелью, ловила её дыхание. Мне почему — то казалось, что если я буду рядом, то ей это
как — то поможет. Она почувствует, что не одна, что несмотря на гибель сестер, есть те, кто борются за то, чтобы она жила. Я держал её тонкую хрупкую ладонь в своей руке, радуясь, как ребенок на Йоль, когда улавливал движение её пальцев. Это давало мне знать, что она еще здесь, со мной, что жива, что не сдается. В одну из таких долгих, изматывающих ожиданием ночей я задремал, уронив голову на её постель, а проснулся от ласкового поглаживания. Подняв голову, я встретился взглядом с самой красивой женщиной, которую когда — либо видел. Несмотря на отсутствие красок и истощенность, каждая черточка прекрасного лица была наполнена нежностью и изяществом, силой и мудростью, в каждой — отпечаток высшей божественности, недоступной тем, кто живет простыми вещами, наполняя ими свой день.
И потому, как восхищенно Сократ описывал её, с придыханием в каждом слове, я поняла — он не просто был знаком с ней. В какой период своей жизни, возможно, очень недолгий, а возможно и наоборот, чрезмерно длительный — он жил ею, дышал ею. И он бы умер за неё. Как и многие до него.
— Очнувшись, она рассказала, что случилось. На них с сестрами напали, когда они были в храме.






