Но разве эта жалкая особь — женщина? Он смотрел, как она пятится от него, елозя задницей по грязному асфальту, как неуклюже в лужу лезет, не замечая; он смотрел на искаженное болью красивое личико, а слышал приговор суда… Вот так бы поступить с ней. Сделать бы с ней все то, о чем так красочно она рассказывала! Его, конечно, опять посадят, но сидеть за содеянное должно быть не так обидно. Жаль, что к ней даже прикасаться противно, не то что насиловать.
Он поймал ее за лодыжки и резко притянул к себе, заставляя вскрикнуть от боли.
— Мы не договорили, Карина.
— Я не Ка…
Еще рывок. Затрещала ткань по швам — девчонка взвизгнула, зажмурилась; он к стене прижал ее — она трясется, головой мотает и шепчет что-то одними губами… Он ничего не слышит. Кому нужны теперь ее слова? Прошло, Карина, время разговоров — наступило время за свои слова отвечать.
— Изнасиловали тебя, значит, да?
Я тебя изнасиловал?
— Я не Карина…
— Чем же я помешал тебе так, а? За что ты со мной так? Ну ответь мне, за что?!
— Я не Карина…
— Какая же ты тварь… Жалкая, лицемерная! Страшно тебе сейчас, да? А мне тоже было страшно. Только никто меня не пожалел. Ни меня, ни мать мою. Молись, тварь. Потому что сегодня тебе придется за каждое слово свое ответить, за каждую мою слезу, за каждую слезу моей матери, Карина!
— Я не Карина! — закричала девушка, едва не плача. — Да услышь ты меня! Я не Карина!
— Ну конечно. Конечно, не Карина. И меня ты первый раз в жизни видишь!
За жизнь цепляется, дрянь! Хотелось рассмеяться ей в лицо, но разучился он смеяться. Не Карина она… Как же! Да он лицо ее в кошмарных снах едва ль не каждую ночь рассматривал! А девчонка не унимается — еще не плачет, но судорожно пятится куда-то и как заведенная твердит, что не Карина она.
— У нее шрам должен был быть на животе, — вдруг выдохнула она, будто нашла себе алиби. — Максим, у нее шрам был! — почти кричала, вглядываясь в обозленное лицо напротив.
И что? Да, у Карины был шрам. Аккуратная,
маленькая полосочка — след от аппендицита. Ее юное тело он никогда не портил, Максу даже нравилось легонько проводить по нему пальцем в те далекие светлые времена, когда они с Каринкой целыми днями пропадали на пляже.
— Максим…
Дрожащей рукой та, что сидела перед ним, задрала платье, обнажая живот. Темно здесь, ничего не видно, но все же Макс глаза невольно опустил.
— Смотри! Смотри же! — дрожал ее голос, моля о пощаде. — У меня нет шрама. Нет, Максим! Видишь?
Не видит — темно здесь. Но она так правдоподобно врала, что Макс не удержался, девчонку подхватил и к свету потащил; разложил прям на асфальте, платье до груди задрал и не постеснялся даже белье ей приспустить — а ведь шрама действительно нет. Все-таки, темно здесь слишком.






