Вечером в привычное время Юсуф пошел в дом. В последний раз, твердил он себе. Быстренько помолится за госпожу, увидит Амину, а потом… попросит ее уйти отсюда вместе с ним, если осмелится. Дверь была распахнута, он вошел, негромко
окликая обитателей, возвещая о себе. Комната благоухала курениями, госпожа восседала одна, ожидая его. Он остановился у двери, не решаясь идти дальше. Госпожа с улыбкой поманила его к себе. Он видел, как нарядно она одета, в длинном платье цвета сливок переливались янтарные нити.
Она откинула шаль и подалась вперед, ближе к нему, с настойчивой потребностью. Он сделал два шага вперед и остановился, сердце громко стучало. Надо уходить. Она тихо заговорила с ним. Ее голос преисполнился чувства, улыбка смягчилась. Юсуф не вполне понимал, чего она хочет от него, но невозможно было не распознать это выражение страсти и тоски на ее лице. Она прижала руки к своей груди, потом встала. Когда ее ладонь коснулась его плеча, Юсуф задрожал. Он попятился, она последовала за ним. Он повернулся, чтобы убежать, но она ухватилась за его рубашку сзади, и он почувствовал, как ткань рвется под ее рукой. Убегая, он слышал позади ее жалобные вопли, но не оглянулся, не остановился.
— Что ты натворил? — закричал Халил, когда Юсуф пробегал мимо него по сумеречному саду. Юсуф добежал до террасы и сел. Руки и ноги онемели, собственное тело казалось омерзительным, невыносимый ужас случившегося навалился на него. Он ждал на террасе — казалось, часами, — стыд и гнев сменяли друг друга. Может быть, надо было сразу уйти, думал он, пока все не зашло так далеко, в такую грязь. Но ведь он не сделал ничего дурного. Ему навязали такой образ жизни, всем навязали такой
образ жизни — позорный. Чужие интриги, ненависть, мстительность и корысть превратили самые основные добродетели в знаки обмена и торговли. Ему следовало уйти, и нет ничего проще. Уйти куда-то, где он укроется от давящих требований со всех сторон. Но он знал, что в его перемещенном сердце давно сформировался жесткий ком одиночества и, куда бы он ни пошел, одиночество пребудет с ним и сведет к праху, распылит любой малый замысел, который он попытался бы осуществить. Он мог отправиться в тот город на горе, где Хамид будет терзать его ханжескими вопросами, а Каласинга — развлекать своими фантазиями. Или же присоединиться к Хуссейну в горном убежище. Там он мог бы обрести некоторое удовлетворение. Или уйти к Чату, сделаться придворным шутом ничтожного княжества. Отправиться в Виту, разыскать мать Мохаммеда — курильщика гашиша, ту сладкую землю, которую Мохаммед утратил в своей одержимости. И всюду его спросят об отце и матери, о сестре и брате, что он принес и что надеется унести с собой. На все эти вопросы он сможет дать лишь самые уклончивые ответы.






