— Дуся, фу! Фу, кому говорят! Саша, не бойтесь, она только брешет, — с крылечка мне на встречу спускалась Татьяна Викторовна, — сейчас ворота открою, загоните машину. Хорошо доехали?
— Да, нормально. Вы скажите как, я сама открою.
— Да это не сложно, Саша, — она завозилась с задвижкой, — я же не бабка еще. Загоняйте.
Когда Шкода вползла во двор собачушка зашлась в новой истерике.
— Иди сюда, — я захлопнула за собой дверь машины и присела, — Иди, я не обижу.
Мохнатый зверь недоверчиво подошел поближе.
— Это едят, — доверительно сообщила я, протягивая раскрытую ладонь, на которой лежала собачья вкусняшка, — возьми, моя такое любит.
— У вас есть собака?
— Да, немка. Умнейшее создание и охранница.
Дуся наконец отважилась и забрала лакомство с ладони.
— Все, теперь мир? — спросила я ее.
— Продажная душа, — засмеялась Татьяна Викторовна, — пойдемте, Саша. Вам умыться с дороги надо и отдохнуть.
— Георгий Борисович не очень рад, что я приехала, да? — спросила я, зайдя в дом.
— Не обращайте внимания, Саша. Ему тяжело сейчас.
— Всем тяжело, — пробормотала я, разуваясь.
Комната, в которой мне предстояло ночевать, оказалась светлой и уютной.
— Это, можно сказать, Сережина комната. Он часто приезжал, если концертов нет,
а нам зачем столько комнат? Вот и выделили.
Гора подушек на кровати застеленной веселым пледом, шкаф с книгами, полка с фотографиями и медалями.
Я обернулась на Татьяну Викторовну.
— Сережины, — пояснила она, — горный туризм в школе, потом бросил — гитара стала интереснее.
— Интересно, он мне про школьные годы как-то и не рассказывал почти. Про студенчество больше.
— Там, наверное, есть чем бравировать. В школе он тихий мальчик был. Хулиганил, конечно, как все мальчишки, но в пределах разумного.
— Татьяна Викторовна, а фотографии есть где Сережа маленький?
— Есть. Чай попьем и покажу.
С Георгием Борисовичем я столкнулась вечером на кухне. В его планы общение со мной явно не входило, я это поняла по раздраженному выражению лица.
— Не волнуйтесь, я утром уеду.
— Кто вам сказал, что я волнуюсь? Таня хочет с вами общаться — ради бога.
Наверное, в другое время я бы промолчала. Опустила глаза и извинилась, но что-то поменялось.
— Я знаю, что что бы я сейчас не сказала и не сделал, это не подействует. Я в ваших глазах легкомысленная дурочка, которая чуть не свела вашего сына в могилу. Справедливо, не могу с этим спорить. И я каждый день себя за это виню. И весь этот месяц я борюсь, чтобы хоть как-то сдвинуть дело с мертвой точки.
— Рано или поздно вам это надоест.
— Вы фаталист или пессимист? — спросила я, пытаясь не раздражаться, — Откуда такая уверенность?
— Вы кого-нибудь хоронили? —
вдруг спросил он.
— Да. Отца.
— Родители должны умирать раньше детей, это нормально.






