ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В романе «Дом» Беккер рассказывает о двух с половиной годах, проведенных ею в публичных домах Берлина под псевдонимом Жюстина. Вся книга — ода женщинам, занимающимся этой профессией. Максимально честный взгляд изнутри. О чем думают, мечтают, говорят и молчат проститутки и их бесчисленные клиенты, мужчины. Беккер буквально препарирует и тех и других, находясь одновременно в бесконечно разнообразных комнатах с приглушенным светом и поднимаясь высоко над ними. Откровенно, трогательно, в самую точку, абсолютно правдиво. Никаких секретов. «Я хотела испытать состояние, когда женщина сведена к своей самой архаичной функции — доставлять удовольствие мужчинам. Быть только этим», — говорит Эмма о своем опыте. Роман является частью новой женской волны, возникшей после движения #МеТоо.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Может быть, не стоит упоминать Жозефа в этом романе. Когда кто-то уходит от вас, это как смерть, от которой невозможно оправиться, потому что лишь мысль о том, что этот человек на самом деле жив, рядом, но принял решение больше не существовать для вас, никогда не перестанет сыпать соль на рану. Это смерть. И я принимала участие в убийстве Жозефа так же, как старательно потихоньку убивала всех, кого люблю.

Я понимаю его ненависть ко мне. Ненависть, которая по сравнению с

той, что испытываю я к самой себе, похожа на прилив антипатии. Я уехала в Берлин, потому что труслива и потому что не находила другого способа дать ему понять, что безнадежна. Что у нас не было надежды. Я была уверена, что в этом городе найду людей, похожих на меня. Я еще не знаю, существуют ли на свете люди, подобные мне, но улица постоянно зовет меня, зовет громкими криками по малейшему поводу. С тех пор как Жозеф ушел, мне кажется, что мое дыхание задерживается, как только я оказываюсь в четырех стенах, как только больше не иду куда-то. И сейчас, пока Стефан спит настолько глубоким сном, насколько это только возможно, я не понимаю, что мешает мне снова начать дышать. Поэтому я одеваюсь и сбегаю. До приезда Стефана я умирала от одиночества, но стоило ему приехать, и я заскучала по самой себе, как это бывает всякий раз, когда кто-то — неважно кто — начинает искать моего общества. В этом причина моих спонтанных побегов. И кажется, что все, включая шорохи в прихожей, когда я, задерживая дыхание, завязываю шнурки, включая хруст в коленях, когда нагибаюсь, чтобы прихватить сумку, — все это играет против меня, на руку спящему человеку. Но, слава богу, Стефан и глазу не откроет, даже если в спальне прогремит пушечный залп. Закрывая за собой дверь, я испытываю такое же ощущение свободы, как если бы сбегала от мужчины, который сам задавался вопросом, как слинять после того, как подцепил, а потом переспал с девушкой, встреченной в баре.

Вот в такой западне между женщиной и мужчиной я пребываю в последние годы. Хотя думаю, что так было всегда. Правда, это чувство никогда не ошеломляло меня саму так, как в Берлине во время моих одиноких ночных прогулок по широким улицам, где то и дело на горизонте, словно цветки, вырастают проститутки. Кажется, что они появляются на моем пути, как по волшебству, повсюду, куда бы я ни направилась. К четырем часам после полудня улицы обычно пустеют, но как только солнце скроется (с поразительной скоростью, как это бывает в Берлине в феврале), стоит лишь моргнуть глазом, как отряды девиц в ботфортах, опоясанные сумками-бананками, высыпают на тротуары. С тех пор как я поселилась неподалеку от этого места, мне кажется, что я постоянно пересекаюсь с одними

и теми же из них.