Столичные недоумевали, зачем понадобилось молодому королю протягивать дружелюбную руку тем, кто высокомерно отказался ему подчиниться; ренардисты же к столь странному поступку Филиппа оказались и вовсе не готовы — с затаенным страхом и недоверием слушали они посыльных, а потом попрятались по своим домам и вполголоса обсуждали, что же им теперь делать: отказ может вылиться в открытое противостояние, исход которого предопределен, и, увы, совсем не в пользу отшельников; согласие же гордому народцу противно, да и, что греха таить, опасно — кто ж знает, с чего бы Филиппу, на дух отца не переносящему, вдруг такое празднество затевать и отрекшимся людям столько внимания уделять!
В баронском семействе к вниманию со стороны Филиппа отнеслись с особым недоумением — посыльные лично навестили барона и вежливо пригласили его дочерей, давая недвусмысленно понять, что их присутствие во Дворце крайне желательно, а отказ будет расценен не иначе, как личное оскорбление Его Величества. Опешил барон, не нашелся, что ответить незваным гостям — те пожелание короля передали, откланялись да удалились, а он еще долго стоял на террасе, и все казалось ему, что недопонял он что-то, ослышался. Какое дело Филиппу до его девочек? Когда же дочери любимые успели так гаденыша этого заинтересовать? Или упустил он что-то? Недосмотрел?
Мимо проходящие поселенцы с любопытством поглядывали на соседа — слухи об оказанной баронским дочерям чести в момент разлетелись среди ренардистов.
— Ну? И что вы молчите?
Помрачневший барон собрал дочерей за столом, требуя объяснений. Девушки молчали и только плечами пожимали: мол, знать не знаем, ведать не ведаем! Особенно хорошо удавалось изображать святую невинность Эмме — она действительно пока еще не понимала, откуда сам король прознал об их существовании, а потому уж очень достоверно уверяла отца, что его дочери самые примерные, самые послушные дочери на свете!
Кристина же после недолгих раздумий очень быстро сопоставила странное приглашение с недавним их приключением, и спасибо Эмме,
перетянувшей все внимание отца на себя, заметно побледнела, вспоминая светловолосого всадника на белоснежном коне. Она была на коронации Филиппа и, хоть и издали, но видела юношу с удивительно светлыми для Королевского Семейства волосами. Мысль о том, что встретить на реке они могли не абы кого, а самого Филиппа, заставила землю заметно покачнуться, и ей-Богу, если б не сидела Кристина сейчас на стуле — непременно б рухнула под тяжестью открытия.






