Я буквально чувствовала, как мужчины в толпе жрали глазами их беззащитную завораживающую наготу. Такие женщины могли им только сниться. Холодный пыльный ветер трепал, как рванину, их длинные густые волосы, и я невольно поежилась и покрылась мурашками, на мгновение представив, что они чувствуют. Впрочем, нет, я не могла это представить. И не хотела. Ни за что! Но сердце сжималось, будто приговор сейчас незримо висел над всеми нами, над каждым. Надо мной, над Гихальей. Мы невольно чувствовали себя
причастными, и от этого выворачивало, словно в желудке плескались скользкие холодные рыбы…
Я знаю, что Гихалья скажет после... Как и все ганоры, она безоговорочно верила в судьбу. Слепо, с каким-то исконным варварским фанатизмом. Она считала, что от судьбы не уйти, как не увиливай, и будет так, как предначертано мирозданием и Великим Знателем. И никак иначе. Верила ли я в судьбу? Не знаю… суждения Гихальи, конечно, иногда запускали свои щупальца и вселяли сомнения, особенно когда я вспоминала об отце, но… Нет. Предначертанной судьбы не бывает — бывают лишь поступки, которые ее формируют. Поступки, которыми мы управляем. Мы сами.
Верили ли в судьбу те несчастные, которые стояли на эшафоте? Я этого не знала. Но безропотная обреченность, которая исходила от этих женщин, говорила как минимум о том, что они отчаялись или смирились. Им больше ничего не оставалось.
Толпа охнула, и я невольно сглотнула. Асторец, исполняющий роль палача, подошел к крайней осужденной, развернул ее спиной и собрал роскошные волосы в кулак. Дернул, заставив несчастную запрокинуть голову, и занес правую руку с отчетливо различимым ножом. Я хотела отвернуться, но взгляд словно пристыл. Я даже не моргала и уже чувствовала, как сохла на ветру роговица. Я до одури боялась увидеть, как палач перережет бедняжке горло, но этого не произошло. Он резал волосы. И даже отсюда, издалека, было видно, что он прилагал значительные усилия. Я почти чувствовала, как они трещали, лопаясь под острием ножа. Наконец, роскошный темный водопад остался в руке асторца, он поднял ее, демонстрируя отрезанные волосы толпе, и с размаху швырнул себе под ноги. И было в этом жесте что-то леденящее, дикое. И несоизмеримо ужасное. Что-то, что заставляло холодеть. Но волосы, конечно,
не финал…
Эта жестокость не укладывалась в голове. Женщины явно были суминками, может, даже асторками — я отсюда не видела, отливали ли их волосы и глаза синевой. Но это не имело никакого значения. Эти три женщины были Тенями жены. Или жен… Бывает ли для женщины доля хуже, чем стать одной из Теней? Разве что, стать законной женой асторца. Говорят, положения их жен еще незавиднее…
Мы не знали, принадлежали ли эти Тени одному человеку или нескольким. Впрочем, для нас это не имело никакого значения.






