Осталось лишь закрыть крышку. Я вцепилась в его руку и никак не хотела отпускать. Тряхнула:
— Папа, что с кораблем?
Он вздохнул, облизал губы:
— Нас пытались убить, Мия. Тебя пытались убить. В брюхе пробоина. Если не поторопиться — огонь доберется до топливных баков.
Я нахмурилась до ломоты в переносице:
— Убить? Зачем?
Он молча достал из кармана футляр клинера и положил мне на колени:
— Все здесь. Сделай восполнение, когда приземлишься. Другого выхода больше нет. Они усомнились…
Я молчала, не понимая, что происходит. Зачем мне клинер? Кто и в чем усомнился?
Папа взял мою руку, неожиданно поднес к губам:
— Это было честью, но я оказался не достоин. Мне нет прощения.
Не дожидаясь моих вопросов или возражений, папа закрыл крышку спасательной капсулы, и я ощутила падение. Затем — быстрый короткий полет почти в полной темноте и жесткое приземление, от которого перетряхнуло все внутренние органы, а отзвук этого удара еще долго фонил в позвоночнике.
Я нашарила пульт, и крышка капсулы откинулась со щелчком. Вдохнула сухой пыльный воздух, от которого запершило в горле. Прямо перед собой я увидела грязно-желтое небо и яркую горящую точку, которая неумолимо приближалась. Наш корабль.
Я поднялась рывком, но капсула опасно качнулась. Я замерла: кругом были лишь серо-коричневые острые голые камни. Скалы. Кажется, я оказалась на самом краю какой-то расщелины. Одно неловкое движение — и капсула перевернется. Я не отрывала взгляд от пылающего корабля. Всей душой надеялась, что папа успел покинуть борт. Кое-как ухватилась за острую кромку ближайшей глыбы, старалась уцепиться ногтями, перенесла вес на ногу. И, как только подняла другую, капсула со скрежетом поехала по камням и сорвалась в глубокую пропасть. Клинер остался внутри.
Я влезла на камни, не сводя глаз с мутного неба. Пылающее судно прочертило яркий след и исчезло. Далекий хлопок, и из-за скалы теперь поднимался столб черного дыма.
Я только сейчас осознала, что вторая спасательная капсула была неисправна.
3
Шесть лет спустя
Я невольно поежилась от какого-то затаенного скребущего ужаса и едва не уткнулась в мягкое плечо Гихальи, укрытое вытертым плащом:
— Одного не понимаю: как коллегия Эйдена им это позволяет? Это же уму непостижимо! Это дикость!
Гихалья тут же поднесла мясистый палец к ядрено-малиновым губам:
— Ш-ш-ш… Помолчи, Мия, — шипела сквозь редкие зубы, словно ветер гулял в камнях. Она тут же подняла голову, глядя туда, куда сейчас были обращены все взгляды. В ее огромных татуированных мочках скорбно, колокольно звякнули грозди серег.
Эйден никогда не видел подобного. На площади Старателей соорудили настоящий эшафот, на котором в свете прожекторов белели три обнаженные женские фигуры. Осужденные были молоды, очень красивы.






