Вы же чистокровная эльтонийка, никому ничем не обязаны. Сейчас сделаете аборт, немножко пролечитесь. Да, срок
большой, но я вижу в карточке, у вас профессия ландшафтного дизайнера, то есть заработок наверняка достойный. Даже Миттарию посетить можете себе позволить, если вдруг случится осложнение, но главное — потом выносите красивую девочку. Зачем вам жизнь себе ломать, а? Родите мальчика — и это клеймо на всю жизнь. От вас клиенты разбегутся, зарплата станет меньше… Оно вам надо?
— Не надо, — машинально повторила, а потом до меня дошло, что мне предлагают. — То есть надо! Аборт делать не буду!
Женщина посмотрела с неприкрытым сочувствием.
— Я всё-таки вас на приём запишу, а вы подумайте хорошенько и приходите.
И я пришла.
Только не к Белью на чистку и не к текущему гинекологу, а к новому, совершенно флегматичному доку. Пожилой женщине было до астероида на меня и на то, кто у меня родится, даже если этот «кто-то» оказался бы фонарным столбом. Она смотрела исключительно на результаты анализов и бубнила под нос что-то вроде «плод слишком большой, вам не хватает белка, и я удваиваю порцию магния».
Сын даже на таком крошечном сроке пошёл в отца.
О том, как буду жить после рождения мальчика, я старалась не думать, просто откладывала деньги, сколько получалось. Было слишком тревожно представлять наше будущее.
Снова звонила мама. Поддавшись эмоциям, я рассказала ей всё. Вообще всё. К её чести, она не стала осуждать и настаивать на том, чтобы я избавилась от ребёнка, но то, что она разочарована, я поняла по случайно вырвавшемуся: «А я так хотела, чтобы у тебя была нормальная жизнь». Разумеется, она тут же спохватилась и принялась
извиняться, даже предложила финансовую помощь, но я отказалась. По-своему она меня любила, но мы имели слишком разные взгляды на жизнь. Для неё все представители противоположенного пола всегда были чем-то средним между пустым местом и вынужденным злом. Она даже сортировала мужчин так: опасные, влиятельные, имеющие деньги и более-менее безобидные. Историю с командором она восприняла как «дочь сильно вляпалась, но повезло, что ноги унесла. Могло бы быть и хуже». Я же после разговора с матерью впервые чётко для себя поняла: я люблю Грегори Грешх-ана, но он об этом никогда не узнает. Несмотря на то что после него я чувствовала себя разбитой вазой, а сердце рвало на части, я всё ещё его любила, и ещё больше — нашего сына.
Неожиданное успокоение я нашла в шэйтарри. Нет, я его не пила, но по вечерам надевала рубашку Грегори, которую однажды забрала из Храма Фортуны, забиралась с ногами в глубокое кресло, наливала в бокал шэйтарри и нюхала, нюхала, нюхала… Этот напиток пах для меня совсем как командор Грешх-ан — эвкалиптом и древесной корой, — и этот запах меня убаюкивал, отгоняя тревожные мысли.






