— И последнее, прежде чем я начну писать… — Куракин оживился и теперь уже его выражение лица было более чем натуральным, не наигранным, наверняка, решил, что требования продолжаться. — Мне не приносят писчие приборы.
— Ух! — даже не скрывал своего облегчения Куракин.
Уже через пять минут я писал, зачитывая вслух, какой именно сейчас появляется текст на бумаге:
— Божиею Милостию Мы Павел Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский… — я напрягался вспоминать полный титул императора, который не так давно заучивал наизусть. — Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем Нашим верным подданным духовного, военного, гражданского и прочих чинов. По вступлении Нашем на Прародительский Наш Императорский Престол.
Еще из разговоров Куракина с Павлом я знал, что новый император считал себя продолжателем и наследником титулов своего отца Петра Федоровича, что отразилось в титуловании «Наследника Норвежского и герцога Шлезвиг-Голстинского». Также Павел Петрович объявлял себя в праве считаться наследником Норвегии, Ольденбурга. Уж не знаю, правильно ли я сделал, что включил в полный титул русского императора и эти земли, но подобное должно польстить и потешить эго Павла Петровича. Между тем, я продолжал.
— Возвещаем о сем верным Нашим подданным… На подлинном написанном Собственной Его Императорского Величества
рукой так: Павел Петрович, — я выдохнул и посмотрел на изумленного князя.
— Как можно вот так быстро написать такой величественный документ? — спросил князь, посыпая песком на бумагу.
— Подождите, Алексей Борисович, вот здесь! — я указал на место пропущенной строки. — нужно написать дату коронации. Вы ее знаете?
— Нет. Его императорское величество не говорил, — все с тем же озабоченным видом отвечал Куракин.
— Перепишите это своей рукой чтобы прямо в присутствии Его Величества дописать необходимое, — сказал я, отдавая бумагу в руки князя.
Алексей Борисович быстро переписал текст на чистый лист бумаги, взял документ, направился к выходу и з комнаты. Уже у двери остановился, повернулся и с совсем иным выражением лица весело воскликнул:
— Пятнадцать минут и десять тысяч рублей! Только никому об этом не рассказывайте!
Князь ушел, а я подумал, о чем именно не рассказывать. Сказано было в таком тоне, будто о заработанных мною деньгах. Куракин не подумал о последствиях того, что может быть, если хоть кто-нибудь узнает о том, кто ему сейчас написал Манифест о восхождении Павла. Это мне все равно, или даже на пользу, так как мое имя прогремит, а вот князь позора не оберется.
Петербург
Дом Николая Зубова на Мойке
16 декабря 1795 года.






