Слушая, как Вячеслав Евгеньевич опрашивает студентов, я несколько десятков раз порываюсь встать и уйти. Пошло все к черту.
С чего вдруг я решила, что не могу отказать такому, как Руслан Смолин?
Я же юрист или кто? В стране существует закон, порядок и Конституция. Меня не могут стереть ластиком просто потому, что не оправдала ожиданий. Или могут?
А Тарнавский может быть настолько ужасным, как мне сказали?
А если я соглашусь и сделаю все, что нужно…
Господи, нет, Юля. Нет.
Даже не думай об этом. Зачем ты вообще пришла?
Меня накрывает новый порыв.
Я сжимаю ручку и вывожу на листе с парой бессвязных строчек действительно важные:
«Будьте осторожны, Вячеслав. Под вас копают»
.
Смотрю на собственный почерк и озноб прошибает.
Визуализирую, как складываю лист в четыре раза. Сажусь перед
Тарнавским и просто протягиваю.
Да. Так будет легче.
Так и сделаю.
А отцу Лизы скажу, что старалась, но он во мне не заинтересовался.
Дописываю:
«Вы когда-то спасли моего брата от тюрьмы. Я очень вам за это благодарна»
.
Это лишнее, но и вычеркивать поздно.
Бумажка кажется мне настолько опасной, что спрятать ее в сумке и написать еще одну такую же без упоминания о брате не рискнула бы.
Сворачиваю. Смотрю на дверь. На часы над доской-проектором. На спину последнего из сдающих.
Кстати, «уд» сегодня получили не все. Казавшийся абсолютным милашкой Тарнавский не такой уж пофигист. Шара трижды не прошла.
С последним из наших он возится дольше всего. Они торгуются. Славик тратит всего себя на уговоры поставить минимальную тройку. Тарнавский резонно спрашивает – а за что?
Мне кажется, я чувствую его готовность сжалиться, но Славику нужно хотя бы сейчас проявить креативность. Убедить как-то…
Я слежу за их разговором с замершим сердцем. Ни за кого не болею. Только за выход из ситуации, кажущейся безысходностью.
В итоге Тарнавский вздыхает, качает головой и тянется за зачеткой. Славик расплывается в улыбке. Я обретаю надежду. Может быть он и меня тогда простит?
Тарнавский выводит оценку и расписывается. Захлопывает книжечку и возвращает однокурснику.
Проходит пять секунд и дверь в аудиторию закрывается с громким хлопком. Мы остаемся вдвоем.
Комната тут же сужается. Время замедляется. Я… Снова в панике, чувствуя взгляд на себе.
Решаюсь и встаю. Сложенный вчетверо листок прижимаю к бедру.
Я не верю в чушь, которую ляпнула Лиза. И за
которую зацепился ее отец. Никакого особого отношения ко мне у Тарнавского нет.
Под пристальным наблюдением приближаюсь к только освободившемуся стулу. Сажусь на него. Кладу бумажку на стол и складываю руки поверх нее в глупой школьной позе.
Тишина заползает в ушные раковины и преображается в еле-слышный писк.
Смотрю на Тарнавского, он на меня. Я пытаюсь понять, что сделать будет правильно и безопасно.






