И всё-таки мысли снова возвращаются к Анжелике. Не могу перестать думать о ней. Чёрт бы побрал эту судьбу, эту долбаную путаницу, в которую я вляпался по
самую шею. Она там, в городе, одна, и кто её защитит, если меня здесь держат на цепи, как бесполезного щенка? Рита мертва, и все обвинения, все ярлыки уже навесили на меня. Все, чёрт возьми, считают, что это сделал я. И кому-то выгодно, чтоб я не мог защитить ни Анжелику, ни себя.
— Мне надо вернуться в город, — выдавливаю я, и звук моего голоса будто срывается в пустоту. Начо скептически вскидывает бровь и качает головой, как родитель с несносным ребёнком.
— Черта с два, вернёшься, — отвечает он, даже не стараясь скрыть раздражение. — Тебя схватят, как только покажешься на улице, ты сам-то соображаешь, что несёшь? Не слышал, что наш человек сказал? Все в округе уверены, что ты — убийца.
Мои кулаки сжимаются, злость вскипает от этой беспомощности, от его слов. Проклятье, как же он прав. Тело измотано, и я — как загнанное животное, связанное по рукам и ногам. А этот «наш человек», что передаёт новости из деревни, говорит одно
и то же: если поймают, растерзают.
— Мне плевать, — сквозь зубы бросаю я, чувствуя, как пульсирует боль в боку. — Я должен вернуться, должен всё объяснить.
Начо поднимает глаза, смотрит на меня тяжело, с укором, словно на блаженного, и вдруг встаёт, отбрасывая повязки в сторону. Он как будто взрывается:
— Объяснить? Объяснить?! Ты что, совсем не понимаешь? Твоё лицо теперь на каждом углу, каждый проклятый старик, каждая кухарка знает, кто ты. И они уверены, что ты убил её, Риту. Она ведь была влюблена в тебя, а ты… ты же знаешь, как эти люди думают.
Я стискиваю зубы, не в силах слушать. Слова Начо — как соль на открытую рану, но ведь он прав. Город полон слухов и подозрений. Проклятые фанатики. Я бы с десяток из них точно уложил, но там не десяток.
— Я должен забрать Анжелику, — хриплю я, и Начо криво усмехается, не веря ни слову.
— Тебе нужна Анжелика, да? А она? Она-то на что сейчас надеется? Ты думаешь, она просто так простит тебя? Да она и знать-то не хочет, жив ты или мёртв, — отвечает Начо с горечью.
Эти слова режут до глубины души, словно ледяной нож.
***
Голова
гудела, а тело будто огнём полыхало, ломило всё — от кончиков пальцев до самой души. Чёртов простреленный бок не давал вдохнуть. Я уже третий день лежал на узкой койке в сырой, воняющей плесенью комнате, пока Начо поил меня мутной водой, скрипя зубами, словно не я, а он потел в горячке. Каждая минута этого адского молчания казалась вечностью. Весь город, чёрт побери, горел от ненависти ко мне, а я — я лежал, беспомощный, как ребенок. И по-прежнему… я хотел вернуться. Вырвать Анжелику из этой трясины. Но стоило мне обмолвиться об этом — Начо тут же скривился и взорвался, как порох.






