Его голос заполняет церковь, когда он указывает на троих людей в первом ряду.
Это неправильно.
Папа не…
Мы его семья.
Я его ребенок.
Я смотрю на маму, но ее глаза смотрят прямо перед собой, ее челюсть дергается, когда она стискивает зубы.
Комната все еще наполняется словами этого человека, но я не могу их понять.
Я сажусь прямее, вытягиваю шею, пытаясь разглядеть людей, о которых говорит мужчина.
Произошла ошибка.
Но потом я вижу это. Затылок мужчины, сидящего в первом ряду. Он выше тех, кто сидит вокруг, и его волосы точно такого же оттенка, как у меня.
Точно такой же оттенок, как у моего отца.
Как?
Я наклоняюсь вперед, пытаясь увидеть другого человека, девочку, но рука моей мамы ложится мне на ногу. Кончики ее пальцев впиваются в мое бедро, молчаливое и болезненное послание сидеть смирно.
Жена? У папы есть жена?
Но что это значит?
Я рискнула еще раз взглянуть на маму. На этот раз она смотрит на меня сверху вниз, подзадоривая меня издать хоть звук.
Я не…
Я ничего не говорю.
Я просто обнимаю себя, пытаясь удержать сердце внутри тела.
Что происходит?
Мои глаза смотрят вперед, но я застряла в другом месте. Выражение лица отца, когда я спросила, могу ли я жить с ним. То, как он покачал головой. Как он приезжал только раз в несколько месяцев.
Я моргаю, наконец-то осознавая, сколько здесь людей.
Он жил здесь.
Мой отец, должно быть, жил здесь, в городе.
Сегодня нам потребовалось всего двадцать минут, чтобы доехать сюда.
Он был так близко все это время.
Он был
так близко и навещал нас всего раз в несколько месяцев.
У меня начинает жечь горло.
Он называл меня своей маленькой Валентинкой. Своей идеальной девочкой. Он говорил мне, что любит меня.
И я его так любила.
Но он солгал.
Он обманул меня.
Слезы катятся по моим щекам. И я не знаю, плачу ли я по папе или по себе.
Зачем ему лгать мне?
Мама тоже мне лгала. Но эта мысль приходит и уходит, едва ли оставляя след. Она всегда была лгуньей, всегда была подлой. Она всегда была самой милой, когда папа был рядом. Но его больше не будет рядом. Никогда больше.
Я вытираю нос рукавом.
Мама может щипать меня за это сколько угодно. У меня нет салфеток.
Человек впереди что-то говорит, и все встают.
Я тоже видела это в фильмах.
Я стою и сижу и преклоняю колени и молчу, когда все скандируют то, что они все запомнили, но чего я не знаю. И я делаю все это со слезами на щеках.
Сегодня утром я спросила у мамы, могу ли я воспользоваться ее косметикой. Она накричала на меня, сказав «нет».
Я хотела выглядеть лучше всех для папы, но теперь я рада, что она мне этого не позволила. Я бы все испортила. По крайней мере, так рукава моей простой черной рубашки с длинными рукавами — она слишком узкая, так как в этом году я выросла еще на два дюйма — только влажные, а не испачканные косметикой.






