Если он останется, он боялся, что его зависть перерастет во что-то еще более уродливое.
Он не мог обременять их. Он не мог оставаться в этом пустом доме. Он не мог жить полу-жизнью, в безопасности, но хромая. Поэтому он должен уйти.
Он принял решение.
Теперь осталось убедить в этом Сигиль.
— Для меня здесь ничего нет, — терпеливо сказал он ей.
— Нет, ничего, только твоя
семья
и твоя
жизнь
, — фыркнула она.
Он поморщился. Ее колкость не должна была ранить, не по-настоящему; он знал Сигиль, она была острее всего, когда ей самой было больно. Он поднял глаза и, наконец,
посмотрел
на нее.
Сигиль стояла там, скрестив руки на мускулистой груди, и глаза ее остекленели от сдерживаемых слез. В тот момент она выглядела намного моложе своих лет, как юная оркцесса, которая уже потеряла старшую сестру, а теперь и родителей.
Сигиль и его бабушка с дедушкой часто отмечали, как сильно он похож на свою мать Ингрид. Несмотря на то, что у него было более человеческое лицо, с более короткими ушами, маленькими клыками и более тонким носом, он прожил всю свою жизнь, слыша, что у него глаза Ингрид, выражение лица Ингрид, добродушие Ингрид.
Хакону потребовалось много времени, чтобы перерасти свое негодование по этому
поводу. Он не хотел иметь части своей матери — ему она нужна была вся. Он хотел, чтобы она осталась с ним, чтобы его хватило, чтобы удержать ее от падения в пропасть отчаяния, которое приходит с потерей пары. Но его не было достаточно. Она ушла.
Хакон, с глазами своей матери и ее добродушием, был всем, что осталось у его семьи от Ингрид, любимой сестры и дочери. Когда Сигиль смотрела на него, он не был уверен, что она всегда видела его, Хакона.
Он не мог винить ее за это. Боль утраты постоянно присутствовала в его сердце из-за отсутствия Ингрид, а он едва знал ее из-за своего юного возраста. Она была с Сигиль, его бабушкой и дедушкой гораздо дольше.
И все же Хакон хотел быть самим собой. Жить своей собственной жизнью.
Он хотел быть чем-то большим, чем бедным осиротевшим полукровкой Ингрид.
Он хотел выбраться из этого дома с его темными углами, холодным очагом и тяжелыми воспоминаниями.
— Ты знаешь, что я имею в виду, — мягко увещевал он Сигиль. — Я знаю, что могу работать в кузнице
гадарона
, но это не жизнь. Я хочу того, что есть у тебя, Сигиль.
Ее
губы сжались в линию между клыками, украшенными драгоценными камнями из серебра, чтобы продемонстрировать ее мастерство. Кожи ее одежды были мягкими и отполированными, без сомнения, благодаря Вигго, а туника и юбка были расшиты по краям и манжетам замысловатыми узорами в виде молотков и щипцов. На ее шее висел двухслойный обруч, по обе стороны от горла мерцали два драгоценных камня.
Хакон определенно не ревновал к тому, что у Сигиль было
две
пары, когда у него не было ни одной. Определенно нет.






