Старая, стальная, она быстро становится теплой от моей руки, кручу ее в пальцах.
Мир – штука серая. Не злая, просто… тупая. Люди ходят, болтают, пьют, едят, трахаются, думают, что контролируют хоть что-то.
А потом один удар, и ты лежишь на бетоне, и все, что ты помнишь – это глаза.
Зеленые и яркие.
Пират вдруг бурчит, не поднимая головы:
— Ты снова не спишь по ночам?
— А ты следишь
за мной?
— Нет. Я просто знаю, как ты выглядишь, когда тебе хуже, чем обычно.
А что тут говорить? Он прав.
Друг поднимает глаза, и произносит почти мягко:
— Можешь на ночь остаться здесь. На чердаке есть диван, как раньше. Я сварю кофе. Или пожестче что-нибудь.
— Не надо, — качаю головой.
— Че тогда приперся? — спрашивает он с иронией в голосе. — Не похоже, чтобы соскучился.
— Татуху хочу, — бросаю я.
Он недовольно стонет.
— Серьезно? В твоем состоянии тебе не татухи нужны, а рентген.
Я достаю из кармана сложенный вчетверо листок. Встаю с кресла и подхожу к другу, молча кладу эскиз перед ним на стол.
Он берет бумагу, разворачивает.
— Глаза, — тихо произносит он. — Зеленые. Красивые, кстати. Сам рисовал?
Киваю. А Пират долго всматривается в эти колдовские глаза.
— Где бить будем?
Я стягиваю толстовку, бросаю ее в кресло. Остаюсь в одних джинсах. Молча подхожу к кушетке и сажусь, прижимаясь грудью к прохладной ткани.
— На шее. Сзади. Прямо на седьмом позвонке.
Пират встает и кладет эскиз на свою рабочую поверхность.
— Ты рехнулся?
— Нет.
— А может, на бицухе? — он кивает на свое плечо. — С внутренней стороны. Будешь любоваться на эти глазки, вдохновляться, страдать красиво.
Я смотрю на него спокойно.
— Я сказал – сзади.
Пират цокает языком.
— Ладно, хозяин
боли.
Он достает машинку, перчатки, готовит станцию. Все в полумраке, но у него тут свой порядок – в хаосе у него каждая игла на своем месте.
Пока он готовится, нас затягивает тишина.
Пират ничего не комментирует. Не смотрит в упор, потому что он привык. Потому что он был первым и единственным, кто не спросил: «Что с тобой случилось?». Он просто сказал: «Если хочешь – перекроем».
На моих плечах, спине, ключицах – чернила поверх шрамов. Некоторые уходят в вырез, некоторые прячутся под тканью брюк.
Но грудь и живот еще пустые. Там все слишком свежее.
Шрамы хоть и зажили, но внутри до сих пор фонит. Иногда даже дышать тяжело. Не физически, а морально.
Пират подходит с машинкой и со своим фирменным блеском в глазах, свое дело он любит.
— Готов?
— Всегда.
Он касается меня, и в следующий момент игла входит под тонкую, выгоревшую от солнца кожу.
Я не вздрагиваю.
Боль – это просто звук, постоянный гул. Мне с ним привычно.
Слышу плавное и механическое гудение машинки. Как гудение в собственной башке в те секунды, когда тебя вырубают.
Как тогда,
на полу, в клетке. Когда все потемнело, и только глаза остались.
Зеленые.






