— «Держись и вставай»… Это тебе, наверное, как бальзам на душу после вчерашнего?
Марк медленно перевёл взгляд на Лёху. Тот ждал шутки, братского подтрунивания. Но Марк не
мог шутить. Внутри всё горело и замерзало одновременно.
— Она настоящая, — хрипло сказал он. Больше он не мог подобрать слов.
Лёха замёр на секунду. Его улыбка окончательно пропала. В глазах промелькнула тень — быстрая, холодная, как лезвие конька. Ревность? Конкуренция? Предчувствие?
— Да, — согласился он, и его голос звучал уже не так тепло. — Настоящая. И очень сосредоточенная на своём. Сложная девчонка. — Он отпил остывший кофе и встал. — Ладно, поехали.
Они вышли на улицу. Дождь не утихал. Лёха завёл свою мощную, бесшумную иномарку. Марк закрыл глаза. В ушах стоял рёв мотора Динамита, но сквозь него пробивался чистый, холодный звон коньков по льду. И слова: «Держись и вставай».
Буря, предсказанная вчера, уже не была абстракцией. Она набирала силу. И имя её по-прежнему была — Дилара. А на горизонте сгущались тучи, грозящие разорвать самое нерушимое — братство двух друзей.
Глава 3
Дождь не унимался. Он заливал город серой пеленой, превращая улицы в мутные реки, отражающие неоновые блики вывесок. В гараже Шторма сырость висела в воздухе тяжёлым,
почти осязаемым пологом. Капли, пробиваясь сквозь щели в крыше, падали в жестяные банки, расставленные по полу, с монотонным, сводящим с ума перезвоном: плик… плих… плих… Звук резал тишину.
Марк стоял у верстака, но не работал. Перед ним лежал разобранный карбюратор Динамита — лабиринт жиклёров, пружинок и каналов, покрытых тонкой плёнкой старого бензина и пыли. Руки, привыкшие к точным, уверенным движениям, зависли в воздухе. Они не слушались. Вместо схемы подачи топлива перед внутренним взором стояло кафе. Мокрые витрины. Запах кофе, смешанный с влажной шерстью прохожих. И её лицо. Бледное, с тенями усталости под глазами, но с таким пронзительным, запоминающимся до каждой черты взглядом.
«Держись и вставай».
Её слова висели в сознании, как набат. Простые. Как удар кувалды. Они не были пустой поддержкой. В них читалось знание. Понимание той пропасти, что зияет после падения, после удара, сбивающего с ног. Понимание той силы, что нужна, чтобы подняться снова, когда тело кричит о пощаде, а душа — о капитуляции. Он видел эту силу в ней. В каждом её движении на льду. В сосредоточенности, граничащей с одержимостью. В той отрешённости, которая была не высокомерием, а щитом.
Щёлчок зажигалки. Марк закурил, глубоко затянувшись едким дымом дешёвых сигарет. Дым смешивался с запахами гаража, создавая горький, тошнотворный коктейль. Он пытался заглушить им другое ощущение — странное, тревожное тепло в груди, разгоревшееся после её слов и взгляда. Оно было незнакомым и потому пугающим.






