Валера тут же принялся заливать ему в рот воду, судорожно вытирая кровь с лица.
— Ты чего, Шторм?! — шипел Валера, его глаза бегали от ярости и страха. — Ты его почти уложил! А потом… голова?! Элементарщина! Ты же знал, что он так может!
— Знаю… — хрипло выдохнул Марк, сплёвывая розовую воду. — Засмотрелся… Как дурак. — Ответил он картавой речью.
— Не
засматривайся! Добей его! Седьмой — его! Он выжат как лимон! Ты слышишь?! — Валера тряс его за плечи. — Не дай ему опомниться! Выходи и кроши! В корпус! Он не выдержит!
Марк кивнул. Он слышал. Но в голове гудело. Где-то там, под слоем боли и ярости, шевелилось холодное, скользкое чувство стыда. Он проигрывал бой, который не должен был проигрывать. Он был сильнее, быстрее, техничнее. Но что-то внутри дало сбой. Что-то, что давно точило его, как ржавчина. Уверенность? Цель? Огонь? Он не знал. Он знал только, что должен победить сейчас. Любой ценой. Иначе… Звон гонга. Седьмой раунд.
Шторм вылетел из угла, как пуля. Вся ярость, весь стыд, вся накопленная за этот вечер боль выплеснулись наружу. Он забыл про технику, про защиту. Он нёсся на Филиппа с одной мыслью: уничтожить. Его удары сыпались градом: правый, левый, правый в корпус, левый хук в голову. Гранит отшатнулся, попытался клинчевать. Марк оттолкнул его, нанёс серию по печени. Соперник скорчился, его лицо исказила гримаса боли. Марк почувствовал слабину — настоящую, физическую. Он замахнулся правым, вложив в удар всю мощь спины и ног. Удар пришёлся точно в челюсть. Звук — глухой, костный щелчок. Филипп рухнул на настил, как подкошенный дуб. Он не шевелился.
Рефери бросился к нему, начал счёт. Зал взорвался.
— Што-о-орм! Што-о-орм! Што-о-орм!
Марк стоял в центре ринга, тяжело дыша, руки опущены. Он смотрел на поверженного соперника, но не видел его. Видел только размытое пятно. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и накатывающую волну тошноты. Победа? Да. Но какая? Грязная. Тяжёлая. Неубедительная. Не та, на которую он был способен когда-то.
Руки рефери подняли его руку вверх. Победитель. Зал ревел. Марк машинально поднял другую руку, едва кивнул в сторону трибун. Никакой радости. Только усталость до костей и горький привкус во рту.
Холодный
ночной воздух ударил в лицо, как пощёчина, когда Марк вышел из душного пекла Колизея в тёмный, пропахший бензином и помоями задний двор. Он сделал глубокий вдох. Лёгкие горели, но это был глоток свободы после духоты зала. Он прислонился к грубой кирпичной стене, закрыл глаза. Шум города — далёкий гул машин, чей-то пьяный смех, лай собаки — казался тишиной после адского рева арены. Его тело ныло. Каждый мускул, каждая кость напоминала о себе тупой болью. Особенно челюсть и рёбра. Распухшая бровь пульсировала.
— Ну что, герой? — раздался хриплый голос Валеры.






