С дождя, с пробки и с того вечера на кухне...»
Память, словно приливная волна, выбросила меня на другой берег времени. Из тесного, пропахшего бензином и чужими надеждами салона — в тесную, пропахшую вчерашним борщом, луком и затхлостью старого дома кухню. Тот вечер тоже был промозглым, одним из тех, что впиваются в кости и не отпускают до самого лета.
За окном хлестал
весенний дождь, барабаня по подоконнику, а по стеклу ползли ручьи, отражая тусклый, желтоватый свет дешевой люстры-таблетки, купленной на распродаже в первом попавшемся гипермаркете. Воздух был густым и тяжелым, как бульон, сваренный из наших невысказанных упреков, тихого отчаяния и молчаливых обид, которые висели между нами плотной завесой.
Катя сидела напротив, уткнувшись в свой телефон. Свет экрана выхватывал из полумрака ее уставшие, осунувшиеся черты, подчеркивал глубокие тени под глазами — следы бессонных ночей и постоянной тревоги. Она была так прекрасна в этой мгле, так хрупка и одновременно сильна, что сердце сжималось от боли и стыда. Прекрасна и недостижима, как тот теплый, яркий, успешный мир за другими, чужими окнами.
— Опять сверхурочные? — ее голос прозвучал глухо, без интереса, без надежды. Просто констатация факта. Риторический вопрос, на который мы оба знали ответ.
— Нет, — я отхлебнул остывший чай, в котором уже плавали темные хлопья заварки. — Просто пробка была жуткая. На выезде с проспекта авария.
— На семнадцать тысяч рублей пробка, — она не подняла глаз от телефона. Ее палец бесцельно, с каким-то отчаянием листал ленту соцсетей, где жизнь других людей казалась такой яркой, успешной, отлаженной. — На семнадцать. А за квартиру надо платить двадцать пять. И за коммуналку еще семь.
Молчание. Его нарушал только мерный, словно отсчитывающий последние секунды чего-то важного, тиканье часов-ходиков и завывание ветра в щели старой, перекошенной деревянной рамы. Этот сквозняк был нашим постоянным, незваным сожителем. Он гулял по комнате, цеплялся за пятки холодными лапами, напоминая, что мы не можем позволить себе даже нормальные пластиковые окна, чтобы сохранить то скудное тепло, за которое так дорого платим.
Я чувствовал, как по спине ползет знакомое, липкое, холодное чувство вины. И полнейшей беспомощности.
Я, магистр океанологии, человек, способный часами рассказывать о сложнейших течениях Куросио или о математических моделях образования волн-убийц, не мог объяснить, почему в конце месяца у нас снова не сходились жалкие цифры в нашем бюджете. Мои знания были бесполезны в этой войне за выживание.
— Кать, — начал я, голос мой звучал сипло и неуверенно. — Я знаю, что трудно. Но я ищу варианты. Постоянно рассылаю резюме...
Но она меня опередила. Она не хотела слушать оправданий.
— Знаешь, мне звонил сегодня Максим.






