— Немедленно забери! — указывает на мой тюремный заработок. — Чтоб я такого больше от тебя не слышала! — Схватив тряпку, к столу подходит и жестом требует, чтобы поднял. Слушаюсь. — Разложил тут! — ворча, она принимается оттирать стол. — Убирай и руки мой! Кушать садись! — совсем как в детстве ругается.
Она же медик у меня, хирургическая медсестра. Стерильность — наше все.
Убираю бабки на холодильник, под радиоприемник толкаю и переключаю станцию. Какая-то музыка стала — слушать невозможно.
На “Русском радио” узнаю знакомую интонацию Фоменко.
“Настоящий мужик должен уметь поджигать избы и пугать коней, чтобы его бабе было чем заняться…”
Угораю.
А мама, насупившись, молчит и водит по столу сухим полотенцем. Допираю, что обиделась из-за денег.
Скручиваю громкость приемника на минимум.
— Да не могу я у тебя на шее сидеть, мам, — хочу ей объяснить, зачем так
сделал.
Тяжело вздохнув, она тянет полотенце к груди.
— Ох, Саша-Саша…
А в глазах стоят слезы.
У самого кадык дрожит. В носовых ходах становится так беспонтово, что я с адской болью прокачиваю сквозь них воздух. А когда она бросается ко мне, раскрыв объятия, и обнимает, грудак жжет, словно мне прямой панч под сердце засадили.
Мама плачет навзрыд — громко и судорожно. И ее слезы для меня тяжелее любого наказания, тюрьмы, хуже пыток. Пожизненный приговор.
— Мам… Прости меня, мама… — рука трясется, пока по голове ее глажу.
Из глаз и носа позорно бежит. А ведь сто лет не ревел. Даже на похоронах. Сука!
И вскоре уже она меня утешать начинает.
— Не надо, сынок… Ты не терзай душу себе, назад ничего не воротишь… Ты мне вот запретил тебя навещать, так я в церковь ходить стала. И ты бы сходил, родной. Ты же у меня крещеный. Исповедался бы, причастился. Батюшка бы направил, что и как. Все легче бы стало…
Уже не удивляюсь ее словам и тому, что она молится дома.
Мама стала очень набожной. В квартире появились иконы. На кухне отрывной православный календарь висит.
Стоим так еще довольно долго. И я ног почти не чувствую — так отвык
от объятий, от тепла, от искренности, от эмоций. От матери отвык, а для нее я будто бы все тот же. Как малого меня гладит и успокаивает, пока не подрывается:
— У меня же картошка!
Продолжая утирать фартуком уголки глаз, мама к плите подскакивает.
В воздухе пахнет горелым.
Я мою руки и на табурет с торца стола приземляюсь.
Мама снимает крышку с чугунной сковороды и отработанными годами движениями перемешивает картошку так, чтобы поджаренный слой оказался наверху и ничего не развалилось. Помню, в детстве называли эти румяные ломтики “рыбками”, а еще помню, как мама мной гордилась.
В восемь лет я пошел в секцию бокса недалеко от дома. Но не ради самого бокса. Отчима мечтал отлупить за то, как с мамой обращается.






