Потом Мишка заболел сильно, в больнице лежали с воспалением. А сейчас лето — кто ходит, кто уже не ходит. На лицо я, конечно, многих запомнила. Здрасьте-здрасьте. Но не больше.
— Что дали? — женщина приближается и, прищурившись, пробегает взглядом по бланку направления. — Нет, — скептически поджимает губы. — Нам такое не надо. А вы чья мама? — зачем-то спрашивает, покосившись на Мишку.
— Миши Андрианова.
— М-мм, — тянет с какой-то непонятной интонацией. — Понятно.
Порываюсь спросить, что ей понятно, но из группы выходит наш воспитатель — стажист, грузная и громкоголосая Любовь Федоровна.
Я сразу к ней бросаюсь.
— Любовь Федоровна, здравствуйте! А у нас тут в шкафчике… — показываю ей направление.
— Здравствуйте… — смотрит на бумажку, переполошившую меня, и кивает: — Да, это психолог принесла. Вам пройти всех специалистов надо.
— Но мы же в марте проходили…
— Нет, это другое, — перебивает. — Тут вас психиатр посмотрит, логопед, дефектолог.
— Дефектолог? — переспрашиваю, и у меня сердце к горлу подскакивает. — Зачем?
— Ну как зачем, мама? — Любовь Федоровна с укором глядит на меня. — Ребенок у вас гиперактивный очень, задержка речи… Агрессию к другим детям проявляет.
Да, это правда.
Что в яслях, что в младшей группе с сыном
у педагогов хватает хлопот.
И то, что Миша в свои три года совсем не разговаривает — причина все чаще охватывающей меня тревоги, если не паники.
— Он все понимает. Я с ним каждый день беседую… — виновато вывожу.
— Тут беседами не поможешь, — вздыхает воспитатель. — Вот пройдете комиссию, может, вас к осени в спецгруппу определят. У нас же в учреждении. Там программа своя, сопровождение, детей в группе меньше. Да у нас все родители просятся в логопедическую группу. Там такая подготовка к школе хорошая…
Слушаю Любовь Федоровну и едва не плачу.
Спецгруппа… Дефектолог… Своя программа…
Замечаю, как на меня мать девочки поглядывает — с жалостью.
Ага. Прямо просятся и рвутся все. Заметно. И какая подготовка к школе? Что она несет? Мишке всего три и три.
— И это обследование… оно обязательно? — пытаюсь понять, насколько все серьезно.
— Ну… скажу откровенно, заставить вас никто не может. Но вы о ребенке подумайте, как ему будет лучше.
Я киваю.
— Конечно.
О том, как будет лучше сыну, думаю постоянно. С того самого дня, когда мне его на грудь положили, с того момента, как увидела его — родного, крошечного, беззащитного, — и ужаснулась мыслям, которые одолевали меня всю беременность.
И в том, что Мишка не разговаривает, я только себя виню. Мой грех, моя боль. Носила бы нормально, ждала бы сыночка, как все благополучные матери, все бы у нас было хорошо и с речью, и с поведением.
До дома дохожу в самых безрадостных
думах, и даже соседку нашу не сразу замечаю.






