— Страдания. — Губы Генриха слегка искривились,
когда он осторожно опустился на стул. — У этого города разыгрался нешуточный аппетит к ним.
Он открыл Библию там, где мы остановились на прошлой неделе — на посланиях Павла к Коринфянам, — но его глаза снова встретились с моими, прежде чем опуститься к тексту. Сегодня в его выражении читалось что-то неуловимое, некая тяжесть, которая тянула его ко мне, даже когда он сдерживал себя.
— Буквально вчера ко мне приходила фрау Вебер, — пробормотал он, поправляя книгу между нами. — Она едва могла говорить сквозь слезы. Ее соседку забрали в Друденхаус, потому что кто-то заявил, будто видел, как она собирает травы при лунном свете.
У меня внутри все оборвалось.
— Травы, — продолжил он тщательно выверенным, нейтральным тоном. — Как будто само Божье творение может служить доказательством зла. — Его пальцы скользнули по краю страницы, и я наблюдала за этим мягким движением, за осторожной грацией его рук. — Я утешил ее как мог. Сказал, что сам Христос познал боль ложного обвинения.
— Вы добры к ним, — тихо произнесла я. — Даже когда они осуждены. Вы остаетесь с ними до самого конца.
— А что еще мне остается? — Его взгляд встретился с моим и не отпускал. В нем было столько боли, той самой боли, которую, как я знала, он не показывал больше
никому. — Я не в силах остановить суды. Но я могу позаботиться о том, чтобы никто не умер без утешения, без молитвы.
Он замолчал, сделав глубокий вдох. Его взгляд на мгновение скользнул по моим губам, прежде чем вернуться к книге.
— Ваша латынь улучшается с каждой неделей. Читайте отсюда.
Я подалась вперед, чтобы посмотреть, куда он указывает, и меня окутало его запахом. Он пах кожей, ладаном, хлебом и теплом, которое было свойственно только ему. От моей близости его дыхание слегка сбилось.
— Caritas patiens est, benigna est, —
начала я, и мой язык привычно заскользил по теперь уже знакомым словам.
— Caritas non aemulatur, non agit perperam…
1
— Медленнее, — мягко перебил он и без предупреждения накрыл мою руку на столе своей. — Прочувствуйте вес каждого слова. Павел выбирал их очень тщательно.
Под его прикосновением мой пульс участился. Его большой палец слегка — едва заметно — погладил шрам в форме полумесяца на моей руке. Я начала снова, на этот раз более размеренно, до боли осознавая его руку на своей, тепло его ладони, легкую мозоль на большом пальце от долгих лет письма пером.
Когда я дошла до
non gaudet super iniquitate
, его пальцы почти незаметно сжались.
— Что это значит для вас? — спросил он голосом более хриплым, чем прежде. — Любовь не радуется неправде.
Я подняла глаза и обнаружила, что он изучает мое лицо с такой пристальностью, что к щекам прилил жар.
— Что любовь не находит удовольствия в злодеяниях, — сказала я едва дрогнувшим голосом.






