Особенно если рядом старшая сестра, которая уже доказала, что папкой владеет не
хуже казачьей шашки.
Домом оказался не особняк, не усадьба в центре города и даже не крыло старого дворянского гнезда, как я, признаться, ожидал. Руссо-Балт остановился у солидного каменного здания в четыре этажа, с широкими окнами, коваными балконами и чистым подъездом.
— Мы здесь живём? — удивился я.
Екатерина же посмотрела на меня с подозрением:
— А где ещё должны?
— Голова, — напомнил я, постучав пальцем по виску. — Некоторые вещи вспоминаются не сразу.
Сестра смягчилась:
— Здесь. Уже восемь лет.
Я поднял взгляд на фасад. Дом был богатым, но не доходным в привычном понимании. Не чувствовалось в нём той муравьиной сущности, когда каждая дверь — отдельная квартира, каждый коридор — чужая жизнь, а хозяин здания сидит где-то в стороне и собирает арендную плату. Здесь всё выглядело иначе. Меньше жильцов, больше пространства, приличнее отделка, на входе швейцар, но
без ощущения гостиничного проходного двора.
— Квартира наша? — спросил я осторожно.
— Разумеется. Отец выкупил её ещё до смерти маменьки.
Вот оно как значит… Выходит, что практика покупки жилых помещений оказалась значительно более распространённой. Всё же дореволюционная Россия не могла похвастаться квартирами. Вот арендные дома — да, домовладельцы и аренда туда же. А тут дворянская семья, и не самая богатая, но владеющая большой квартирой. Не имение, не родовая усадьба, а именно городская собственность. Интересно. Очень интересно.
Сама квартира была просторной, с высокими потолками, паркетом и тяжёлой мебелью, хотя уверенная экономия всё же прослеживалась. Вещи всё больше дорогие, но отнюдь не блестели новизной.
— Миша!
Первая девчонка вылетела из гостиной с метеоритной скоростью, настолько, что едва успел подготовиться. Тонкая, светловолосая, с огромными серыми глазами и выражением лица, на котором радость боролась с желанием разрыдаться. Она врезалась в меня, обняла за пояс и тут же уткнулась лбом в грудь.
Следом появилась вторая. Чуть старше,
темноволосая, более сдержанная, но губы у неё дрожали так, что вся сдержанность была бесполезна.
Мария и Вера.
Память услужливо подсказала имена, возраст и несколько смазанных сцен из детства. Марии пятнадцать, Вере четырнадцать. Погодки. Ещё дети, если смотреть моими прежними глазами. И уже почти не дети, если смотреть глазами этого времени.
Обе красивые. Не просто милые, а именно красивые той чистой, ещё не оформившейся красотой, которая через пару лет заставит кавалеров вытягиваться по стойке смирно, а матушек этих кавалеров — прикидывать приданое, связи и выгоду брака.
И это понимание накрыло меня новой волной. А я ведь теперь глава рода, что значит — новая проблема.






