– Папки у нас нет теперь, будь он не ладен… Но мы как-то и без него справимся, даже, Лерк? Бабка твоя после войны так вообще
одна с Омска приехала и выжила же как-то. А то годы голодные совсем были, не то что сейчас.
– Угу.
Мама, увидев её кривляния, нахмурилась и покачала головой.
– А по скромнее ничего нету? Ты мне назло это делаешь? Говорю тебе, держаться потише надо, а ты вон чего напялила. Мы тут люди новые, ну зачем столько внимания привлекать к себе?
– Шмоток особо нет, мам, – пожала плечами Лера, изображая невинность и обреченность. – Чего перед отъёздом перешила, и что мне подружки подогнали, то и носить буду. Да и всё тут так ходят, не деревня же, в сапогах не надо по грязи топтать.
– Да… – вздохнула мама. – В этом году ты чего-то росту прибавила. Совсем взрослая. А мозгов не прибавилось, почему-то. Мальчишку себе уже хочешь закоблучить? Юбка эта короткая, колготки, кожанка. М?
– Так форма же…
– Какая же это ж форма! Так знаешь, кто одевается? Эти вот, у дороги стоят…
– Просто красиво, мам, ну отстань!
– Да я за тебя
волнуюсь! – повысила мама голос. – Ты, Лерк, аккуратнее тут будь! Порядки тут другие. Городские ребята, они, знаешь, позлее могут быть, чем у нас в Знаменке. Лучше тебя мамка уму научит, чем они.
– Ну, мам! – взмолилась Лерка.
– Опоздаешь, егоза! И не завтракала ещё! – прикрикнула напоследок мама, да вышла прочь.
Лера фыркнула в спину мамы, и снова принялась вертеться перед разбитым зеркалом и работать расчёской. Волосы никак не укладывались, были грязноваты с дороги, их бы стоило помыть ещё вечером, но страх стать жертвой чёрной жижи в первый день школы оказался слишком силён. Нельзя был ударить лицом в грязь, как-то опозориться и показать себя плохо, ведь первое впечатление – оно самое важное.
Так папа говорил, а от папы только фотографии, да советы и остались…
Лера тяжёло вздохнула, стараясь отогнать печальные и тревожные мысли, но не смогла.
Он уехал на заработки, сюда же, в Москву, прошлой зимой. Не в первый раз, но в последний. Где он только не мотался после Перестройки, чтоб дома хлеб был, и иногда даже конфеты с мандаринами. Обещал, что привезёт всякого, но не привёз. Как в лету канул. Мама разное говорила.
Когда пьяная – что убили его и не найдём никогда. И что к «шалавам своим на юга укатил, устал от нас» – когда трезвая.
Чему верить Лера не знала. Знала только, что был бы он живой, он бы ей позвонил, хотя б сказать мельком, что всё хорошо с ним, чтобы у неё сердце не болело. И плевать было б, что он ушёл к другим жене и детям, на всё было бы плевать. Но он так и не позвонил. И уже, видимо, не позвонит.
Последний раз она видела его в январе. Уезжал он рано, на первом рейсовом, она не успела встать и посидеть на дорожку. Он стоял уже снаружи с сумкой через плечо, закрывал калитку и помахал её.






