И тот, чужой, отозвался на черный жилет раньше меня: под затылком стало тепло и весело, словно мужик, сидящий у меня за глазами, толкнул локтем и показал пальцем.
Мимо как раз шла администратор с планшетом под мышкой, и я придержал ее за рукав.
— Простите, вон тот, у окна, — как звать?
— Тихон. Из новых, второй выезд всего.
— Что же он у вас поднос обнимает?
— И не говорите, руки трясутся, — она сердито поджала губы. — Я его нынче за коробкой посылала, так он две бутылки уронил в фургоне. Жалобу хотите оставить?
— Да бог с ним, пускай носит.
Ушла она, а Тихон повел свой круг дальше: обошел девиц у окна, не предложив им ни бокала, миновал стойку бара, где как раз пили, и сунулся было к дружинникам, но ушел в сторону, едва один из офицеров потянулся к подносу справа. К хозяину дома он не подходил вовсе, зато всякий раз, огибая очередную спину, поднимал голову и искал глазами
меня, а найдя, тут же опускал их и трогал большим пальцем край подноса — там, где стояли отдельные бокалы.
Ну и кто же так носит вино, а? Никто так его не носит, так носят одну-единственную вещь, за которую отвечают головой.
Вино в бокалах у него ходило мелкой рябью, по краю стекла бегал беспокойный блик, и на глазах у меня он поймал мой взгляд, сбился на полшага, но не отвернулся, а пошел прямо ко мне, аккуратно обходя гостей. Вблизи он оказался мальчишкой лет девятнадцати, с обкусанной губой и мокрой прядью, прилипшей ко лбу, и жилет сидел на нем широковато в плечах, будто с чужого. А на кармане, под клипсой служебного бейджа с зеленой лентой кейтеринга, тускло отсвечивало прихваченное с изнанки: круглая клановая заколка, и на ней не волковский зверь, а другой герб, знакомый мне с детства по морозовским цистернам, что ходили через нашу землю на север.
Морозовский значок на волковском фуршете. И как это понимать, а?
За такую штуку у чужого нанимателя выгоняют в тот же вечер, стало быть, надел он ее не из щегольства, а потому, что велено было показать ее кому-то в этом зале.
Скорую вызвать нельзя, сесть нельзя, выйти быстрым шагом нельзя, и любое из трех и есть проигрыш, потому что здесь никого не занимает, кто виноват, здесь занимает, кто устоял.
Мальчишка тем временем встал вплотную
и сделал то, ради чего, видно, тренировался с утра в подсобке: качнул поднос, перевел его на левую ладонь, подобрал локоть, и правая рука у него легла на край как раз возле отдельных бокалов.
— Не желаете ли?
Взял я тот, что стоял ближе прочих к его большому пальцу, потому что этот бокал сам просился в руку, а нюхать и пробовать не потребовалось: табличка дрогнула и сложилась в короткую строку, где повторились волчий корень, спирт и то самое неопознанное связующее.






