И, быть может, даже попросится следом, но так нельзя, ни к чему, неправильно — дополнительный риск, разделенный на двоих…
Стриженая голова казалась слишком легкой и постоянно мерзла, хотелось провести пальцами по мокрому и короткому, оставшемуся после длинных прядей ежику, а еще все-таки хотелось выть — волос, несмотря на то, что Белинда наговорила парикмахерше, было жалко.
«Ладно, отрастут», — убеждала она себя, однако увещевания не помогали. Ножницы будто оставили на душе шрамы — болезненные напоминания о том, что больше никогда и ничего уже не будет, как прежде. Ножницы странным образом лишили ее не только шор на глазах, но и «мозговой» девственности. Срезали тупизну лживых несбыточных надежд и еще сильнее обнажили кровавую правду: Лин уезжает из места, которое любила. Насовсем. Навсегда.
Мерзла голова, мерзли промокшие насквозь ноги. Мерзла душа.
Совсем тоскливо ей сделалось, когда до вокзала, откуда в разных направлениях расходились десятки дорог и блестящих рельсовых полос, осталось всего метров двести. Уже высилось перед глазами двухэтажное бетонное здание, шныряла тут и там разношерстная толпа с сумками, у бетонных парапетов курили мужики с обветренными лицами; с остановки, откуда отправлялись автобусы обратно в город, под стеклянной крышей прятался от дождя народ.
Путь обратно в город для нее закрыт. Добравшись сюда, Лин будто пересекла невидимую черту и осталась совсем одна — одна на полотне судьбы, одна в огромном мире, над которым на многие километры вокруг движутся в неизвестность тяжелые серые облака. Вот и она, как облако, скоро отправится в неизвестном направлении. Где закончит путешествие? Где осядет? Зачем? И что по прибытии в новое место будет ждать ее?
Теперь ей хотелось не плакать — реветь, но она никогда не ревела. Не позволит себе и сейчас, когда руку протягивает щербатая попутчица — та самая незваная новая жизнь, — давай, мол, пошли уже — чего торчишь?
Длинным гудком прокричал вдали состав; ему, набирая ход, вторил еще один.
— Давай, мы опоздаем на автобус! — подстегнула набрать скорость одетая в бежевую куртку девчонка своего долговязого попутчика.
О Лин запнулся, невнятно извинился и посеменил прочь тощий мужик в промокшей фетровой шляпе.
Очередь в кассу двигалась медленно, и это бесило.
Помигивало лампочками на стене электронное табло расписания рейсов, гудел хором из сотен голосов просторный и запруженный холл, смеялись и похлопывали друг друга по плечу хорошо одетые, стоящие впереди нее коллеги-бизнесмены.
На мужиков Белинда не смотрела — она смотрела по сторонам и кусала губы.






