ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Француз Поль Катракилис уже несколько лет живет в Майами. Он как никогда счастлив: знакомится с новыми людьми, играет профессионально в редкий вид спорта, наслаждается солнцем. Когда ему сообщают из консульства, что его отец покончил с собой, Полю не остается ничего, кроме как поехать домой, чтобы вернуться к прошлому своей семьи. Вернуться к темным уголкам собственной памяти, от которых он напрасно пытался бежать. Наследие Жан-Поль Дюбуа Француз Поль Катракилис уже несколько лет живет в Майами. Он как никогда счастлив: знакомится с новыми людьми, играет профессионально в редкий вид спорта, наслаждается солнцем. Когда ему сообщают из консульства, что его отец покончил с собой, Полю не остается ничего, кроме как поехать домой, чтобы вернуться к прошлому своей семьи. Вернуться к темным уголкам собственной памяти, от которых он напрасно пытался бежать. Жан-Поль Дюбуа Наследие Посвящается Цубаки, Артуру и Луи, Сесили и Нежной Элен. Приятно, что я стою перед вами. И особенно приятно, что я вообще стою. Джордж Бест Jean-Paul Dubois La Succession Каждый день — счастье Это было замечательное время. Четыре волшебных года я стремительно обучался счастью и усердно в нем практиковался. Мне понадобилось подождать двадцать восемь лет, чтобы наконец начать ежедневно испытывать радость, просыпаясь по утрам, совершая пробежку — наладить дыхание, да и просто дышать легко и свободно, плавать без страха, ничего не ожидать от грядущего дня, лишь бы он длился, сопровождал меня, как тень, и оставля

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Он был как такой кролик-энерджайзер из рекламы про батарейки, которые он без колебаний перезаряжал с помощью пары кокаиновых дорожек, как только этого требовала ситуация. Эпифанио был отличный пелотари, мощный нападающий в честной игре, спал он мало, а действовал очень активно и, по его собственному выражению, все свободное время тратил на то, чтобы «quimbar y singar» — оба этих слова на кубинском варианте испанского означали «совокупляться».

В машине, пока мы ехали туда, где находилась круглосуточная cantina, то есть забегаловка, Эпифанио рассматривал сквозь дыры в проржавевшем полу мелькавшую под ногами дорогу. Его завораживал этот головокружительный бегущий ковер, шелестевший и скользивший под нами. Чувствовалось, что он желал, чтобы вообще все в этой жизни двигалось так же быстро, в унисон с ним, тогда бы он ощущал, что попадает с миром в ритм.

За обедом, быстро поглощая куриную печень на гриле и черную фасоль, он объяснял мне, обвивая лодыжками ножки стула, что не очень-то он любит разгар сезона, зиму то бишь. Он говорил, что город этот создан для лета, когда дождь льет как из ведра, когда грозы раскалывают море и небо, проносясь над домами, когда ураганы жонглируют огненными шарами, сносят крыши домов, вырывают из стен панели сигнализации и сводят всех с ума. Он любил звук сирен полицейской машины, летящей на место происшествия, завывания «Скорой помощи», заглушаемые порывами ветра, эту ярость природы, которую надо было пережить любой ценой. Эпифанио рассказывал мне, что в такие моменты он шел в самый хаос, в эпицентр циклона. Выходил из дома и шагал навстречу буре, встречал ее лицом к лицу, его словно нес собственный внутренний тайфун, он подогревался выпитым по случаю стаканчиком-другим и так шел и шел, вперед и только вперед, чего бы ему это ни стоило, как тяжело бы ни давался каждый шаг, шел, пока не выбьется из сил или пока буря не отступит перед ним. До сих пор она всегда сдавалась первая.

Вот почему я был так счастлив на протяжении всех четырех лет.

Каждый день дарил мне прекрасные мгновения — как, например, здесь и сейчас. Дарил ужины в компании басков, аргентинцев и кубинцев, а также игроков, приехавших из Манилы, Перу и даже Нью-Йорка, — все они были охвачены одним порывом, обуреваемы одним чувством, все явились сюда в поисках сути маленького мирка, который помещался на ладони, такого крохотного, что непонятно было, на чем он держится, но за него они готовы были победить всех чудовищ на свете, пусть даже они будут похожи на те невероятные молнии, которые Эпифанио умел гасить и рассовывал потом по карманам.

Я повез Джои домой. Он все глядел в дырки на мостовую, проплывающую под ногами. Потом, когда мы подъехали, он заметил, что в его окнах горит свет.