ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Француз Поль Катракилис уже несколько лет живет в Майами. Он как никогда счастлив: знакомится с новыми людьми, играет профессионально в редкий вид спорта, наслаждается солнцем. Когда ему сообщают из консульства, что его отец покончил с собой, Полю не остается ничего, кроме как поехать домой, чтобы вернуться к прошлому своей семьи. Вернуться к темным уголкам собственной памяти, от которых он напрасно пытался бежать. Наследие Жан-Поль Дюбуа Француз Поль Катракилис уже несколько лет живет в Майами. Он как никогда счастлив: знакомится с новыми людьми, играет профессионально в редкий вид спорта, наслаждается солнцем. Когда ему сообщают из консульства, что его отец покончил с собой, Полю не остается ничего, кроме как поехать домой, чтобы вернуться к прошлому своей семьи. Вернуться к темным уголкам собственной памяти, от которых он напрасно пытался бежать. Жан-Поль Дюбуа Наследие Посвящается Цубаки, Артуру и Луи, Сесили и Нежной Элен. Приятно, что я стою перед вами. И особенно приятно, что я вообще стою. Джордж Бест Jean-Paul Dubois La Succession Каждый день — счастье Это было замечательное время. Четыре волшебных года я стремительно обучался счастью и усердно в нем практиковался. Мне понадобилось подождать двадцать восемь лет, чтобы наконец начать ежедневно испытывать радость, просыпаясь по утрам, совершая пробежку — наладить дыхание, да и просто дышать легко и свободно, плавать без страха, ничего не ожидать от грядущего дня, лишь бы он длился, сопровождал меня, как тень, и оставля

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Он лихорадочно потер руки, словно собрался вновь идти на грозу, а потом с плотоядной улыбкой истинного habanero произнес: «Quimbar y singar».

На Хайалиа Драйв, этой улице, лишенной всякой прелести, не происходит ничего экстраординарного, только какое-то хождение людей; некоторые из них идут вдоль моего дома вперед, а некоторые, наоборот, назад. Зима, стоит теплая погода, и мне не хочется ничего иного, только жить здесь и жить. Покойный Спиридон Катракилис и усопшие погодки Гальени бродят в своих запутанных мирах, наполненных извилистой логикой и невнятными смыслами. Что до единственного выжившего, голоногого папы, он по-прежнему топчет эту землю, но разум мой давно отправил его в большое космическое путешествие.

Утром двадцатого декабря 1987 года я решил проведать свой катер. Он назывался «Señor Cansando». По-испански это означало что-то вроде «Господин Лентяй». Корпус с реечной обшивкой, минималистическая каюта, где можно спрятаться во время непогоды, и двигатель, способный развивать скорость шесть узлов. Кораблик из другого мира, еще на плаву, но совершенно ни к месту на стоянках Коконнат Гроу, где модные сверхмощные яхты Evinrude соседствуют с последними моделями Mariner и Mercury. Он стоял на причале у понтона, пристроенного к общественной стоянке. Его бывший владелец обменял мне его на тот самый старый «джип-вагонер». Это был старый служащий «Джай-Алай», который собирался на пенсию. Он жил в хижине возле парка Эверглейд, в деревянном бунгало, медленно погружающемся в местные топи. Отдавая мне ключи от «Господина Лентяя», он сказал: «Этот корабль никогда тебя не бросит. Он — как моя жена. Я имею в виду, он вечно будет висеть у тебя на шее».

Небо было серым, с темными пятнами тут и там, напоминавшими синяки. Ветер дул с запада — легкий бриз, который в это время года нисколько не освежал. «Señor Cansando» отошел от причала и медленно двинулся прочь от берега в направлении Фишер-Айленд, а спустя полчаса взял левее и направился в сторону залива Бискейн, маленького внутреннего моря, отделяющего Майами от Майами-Бич. Воздух был плотным и насыщенным, он оставлял во рту своеобразное послевкусие. Там, в открытом море, на океанской глади он был другим, а здесь в мощный фон соли и йода вторгаются элементы человеческого присутствия, знаки бурлящей там и сям по всему заливу деятельности, пусть даже в воскресенье, пусть даже двадцатого декабря, в зимнюю пору. Поверхность воды была гладкой, как сукно бильярдного стола. Ни морщинки.

Стоило мне ступить на борт катера, я становился по-настоящему счастлив. И это можно счесть моей личной заслугой, поскольку, невзирая на благородную роль капитана судна, я страдал от морской болезни. И ни одно лекарство, ни одно средство не могло умерить тошноту.