ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Нынешняя интрига Аглаи Ивановны заключалась в том, чтобы экспромтом ввести племянника в генеральский дом, в коем проживала ныне богатая невеста, показать его, дать заметить Земляникиной, а уж потом, исподволь, подвести Ивана к мысли о счастье взять за женою миллион. Уж коли заинтересуется племянник миллионом, то и про Лизу забудет, тем более что обещание, данное прапорщику отцом Ивана, можно счесть недействительным, потому как сам обещавший давно усоп.

Так, неторопливо катясь на извозчике к дому генерала, размышляла тетушка. Был у нее в этом «предприятии» и свой тайный интерес. Аглая Ивановна, родившаяся и выросшая в Москве и лишь после замужества перебравшаяся в Санкт-Петербург, скучала по родной стороне. Проживая в столице на крохотную пенсию от мужа, она не могла, да и не пыталась уехать отсюда. Теперь же случай, подвернувшийся в виде купчихи Земляникиной, имевшей, по словам Гаврилова, роскошное имение в Подмосковье, мог поспособствовать тетушкиному отъезду.

«Не бросит же Ванюша родную тетку, положившую столько сил на его счастье, — думалось добрейшей Аглае Ивановне. — Ведь не на глазах же молодых я буду, а в имении. А оным и присмотр с моей стороны будет. И так всем станет удобно и хорошо».

Возок подкатил к большому доходному дому, стоявшему прямо на шумной Сенной площади, и остановился у парадного подъезда. Аглая Ивановна неторопливо вышла, поддерживая многочисленные юбки, дабы не макнуть их в снеговую кашу, зимою окружавшую площадь, где всегда толпилась торговая и иная публика, подала извозчику, как наперед было оговорено, гривенник и, качая головой, прошла в парадное.

«В Москве-то кончилось бы четырьмя копейками», — вздохнула тетушка.

Аглая Ивановна отдала старенькому камердинеру генерала облезлую шубу и прошла в гостиную, где ей навстречу уже шла Софья, единственная дочь Гаврилова.

— Здравствуйте, добрейшая Аглая Ивановна! — воскликнула она, подходя и усаживая гостью на несколько потертый, но вполне добротный диван. — Папенька сейчас выйдут.

Тотчас же за этими словами в гостиную вошел старенький генерал. Генерал Гаврилов, участник нескольких крупных сражений, был удостоен чести получения награды от самого государя императора. Кроме того, из казны было ему выделено приличное содержание, а также, в виде подарка за особые заслуги, вручена небольшая деревенька в пятьсот душ крепостных, после реформы выкупленная казною обратно. Так что генерал, почивавший ныне на заслуженных лаврах, являлся еще и весьма состоятельным господином. Он не тратил деньги, а жил с дочерью, которую решительно любил больше жизни, на одну пенсию, хватавшую небольшому семейству на все их скромные радости.