Об одном я всегда просил и прошу: оставьте меня в покое, дайте мне исследовать тайны Вселенной.
— Господь открыл нам те тайны Вселенной, кои Он счел уместными предоставить нам для изучения. Вы считаете свой метод лучше?
— Лучше, чем те догмы, ради которых люди в Европе вот уже полвека режут и сжигают друг друга на кострах? Разумеется, лучше.
— Так в чем же тогда заключается ваша вера?
Я посмотрел ему прямо в глаза.
— Я верю, что в конце концов даже дьявол будет прощен.
— Вот что! Терпимость! — Джером выплюнул это слово, как гнилую оливку. — В семинариях тоже многие рассуждают об этом. Не понимают, болваны, что терпимость означает отсутствие правого и виноватого, истины и ереси. Слава Господу, мой орден решительно противится подобному попущению. Заметьте, Бруно: чем более жестоко преследуют в Англии католических священников и мирян, исповедующих нашу веру, тем более возрастает число наших приверженцев. Терпимость за считаные дни уничтожила бы то, что мы строили многие годы.
— Так пусть продолжится святое кровопролитие, — подхватил я. — Пусть мужчины и женщины сотнями идут на эшафот. Что это, мученичество или самоубийство?
Джером улыбнулся — ласково и снисходительно.
— Знаете, как мы в миссии называем Англию? — Он выдержал эффектную паузу. — Привратницкая гибели. Я ни на минуту не сомневаюсь в том, какой меня ждет конец, но сперва я должен собрать свою жатву. Быть может, среди спасенных мной душ будет и ваша, Бруно!
Он вытащил из кармана рубашки маленький ключ на серебряной цепочке, опустился на колени у моих ног и достал из-под скамьи деревянный ларец. Отперев замок, достал из него два небольших сосуда с елеем и присел на пятки, задумчиво глядя на меня.
— Буду с вами откровенен, — сказал он наконец, приподнимая сосуд так, чтобы я мог разглядеть его содержимое. — Вы обречены. После всего, что вы видели этой ночью, вы представляете особую опасность для нашей работы во имя Господа в этой стране. Много вы успели рассказать или мало, оставить вас в живых мы не можем. Но я не хотел бы покинуть вас в ваш смертный час без утешения, Бруно! — Он протянул ко мне руку и настойчиво призвал: — Исповедуйтесь, раскайтесь в своей ереси, примиритесь в последний час с Церковью. Я, как член ордена иезуитов, могу даровать отпущение даже отлученным.
Он был так искренен, что я невольно расхохотался.
— Вы, отец Джером? Вы дадите мне отпущение? Вы, приживший внебрачное дитя и помышлявший убить его вместе с матерью, вы, ставший виновником смерти двух человек, которые угрожали вам разоблачением, — вы дадите отпущение мне? Вся моя ересь сводится к нескольким книгам по астрономии и философии.






