— Он принялся расстегивать куртку, а я опустился на скамью и тупо смотрел, как иезуит распахивает рубашку из тончайшего батиста; под ней открылась власяница из грубой черной шерсти. Он распустил ее и подтянул повыше к плечам, непроизвольно передернувшись при этом движении. — Вот как я сокрушаюсь, — произнес он, поворачиваясь ко мне спиной.
Широкая обнаженная спина, вся в клочьях окровавленной кожи; глубокие, кровоточащие раны: металлические крючья впивались здесь глубоко в тело, вырывая живую плоть. Свежие шрамы поверх старых. Во время скитаний по Италии мне часто доводилось видеть бичующихся, и каждый раз я дивился тому, что человек решается с такой жестокостью терзать собственное тело ради непонятного, придуманного кем-то искупления. Во рту стало солоно, я вздохнул и отвернулся. Джером вновь поглядел мне прямо в лицо. Что-то в нем, как мне показалось, надломилось: в глазах ярость смешалась со слезами.
— Достаточно вам такого покаяния? И вы думаете, что я ее не любил? Что душа моя не разрывалась надвое между долгом и чувством?
— Если вы ее любите, так не губите, — почти беззвучно взмолился я.
— Господи, Бруно, да не собираюсь я ее губить! — вскрикнул он, вцепившись обеими руками в свои густые волосы. — Во Франции она окажется в безопасности.
— Боюсь, вы лжете.
Он глубоко вздохнул, потом овладел собой, и взгляд его снова сделался суровым.
— Что ж, вы не верите мне, я — вам.
Он опустил власяницу, скрипнул зубами, когда грубый ворс коснулся истерзанной плоти, застегнул рубашку под горло, накинул куртку — все это не сводя с меня глаз. Затем наклонился и, подобрав с пола веревку, тщательно связал мне ноги — надежно, однако стараясь не причинять боли.
— Прощайте, Бруно, — сказал он, поднимаясь и глядя на меня с грустью. Быстрым движением руки он смахнул со щеки слезу. — Мне очень жаль, но другого выхода нет. Буду молиться о том, чтобы в последний час Господь не оставил вас.
— Люк изнутри не открывается, — предупредил он. — И стены здесь толстые, так что кричать без толку. Но на всякий случай…
— Джером! — Я вскинул руку, чтобы остановить его, когда моих губ коснулась ткань. — Погодите!
— Слушаю вас! — с какой-то трогательной готовностью откликнулся он; подумал, наверное, что я все же решил напоследок покаяться.
— Оставьте мне свет. — Я уже и не пытался скрыть дрожь в голосе.
Он коротко кивнул, завязал мне рот и двинулся к люку. Я смотрел ему вслед; вслед сапогам из отлично выделанной кожи, которые мелькнули и скрылись в квадратном проеме. Затем бесшумно скользнула на место крышка люка, и дневной свет исчез. Я остался один, замурованный, связанный. Ни пошевелиться, ни крикнуть — все равно что похоронен заживо.
Последняя мысль, которую я запомнил: пожалуй, я рад буду даже Дженксу, когда тот придет.






