Стройная фигура в сером платье с прямым лифом пока еще не выдавала ее положения, разве что грудь немного налилась; лицо исхудало, черты заострились, глаза опухли от слез.
— Нас захватили в Абингдоне, — без предисловий заговорила она, и, хотя лицо ее казалось болезненным и слабым, голос был ясен и звучен, как всегда. — Спросили Джерома, кто он такой. Он отвечал: джентльмен и христианин. Тогда они разорвали на нем рубашку и увидели власяницу. — Она умолкла, с трудом сглотнула и, глубоко вздохнув, заставила себя продолжать все тем же ровным голосом и не глядя на меня: — Ему предъявили обвинение в измене, арестовали, надели наручники и увели. Я молила, чтобы мне позволили следовать за ним, но меня вернули в Оксфорд.
— Тоже в наручниках? — с ужасом спросил я.
— Нет. Со мной обращались почти любезно. Ведь я не сопротивлялась. Меня отвезли в тюрьму замка, — продолжала она, подняв наконец голову и глядя на меня чуть ли не с вызовом. Но тут же покачала головой и как-то съежилась. — Бруно, если вы там не были, вы себе и представить не можете это зрелище, этот запах. Животное и то не выдержит в подобных условиях. Одна комната с низким потолком для всех несчастных узниц, грязная солома на полу, провонявшая дерьмом и мочой, а стены такие сырые, что сплошь заросли плесенью, и холод пробирает до костей. О! Мне кажется, этого холода я не избуду до конца жизни!
— Вас бросили в тюрьму? Но ведь вы… — Я запнулся и неловко указал на собственный живот.
Девушка горько усмехнулась.
— Да, я им сказала, не стала беречь свою честь. Джером убеждал меня молчать, если нас схватят, назвать только свое имя, и больше ничего. Но я-то думала, если сказать, со мной обойдутся мягче. Потом оказалось, что все это было только запугивание. Я просидела в этой дыре два часа, среди этих безумных; несчастные собрались вокруг меня, дергали за одежду, за волосы, а сами все сплошь во вшах, в каких-то болячках, воняют гнилью, испражнениями…
Голос ее сорвался, я невольно шагнул ближе, хотел обнять ее, но София резко выпрямилась и глянула на меня так, что я опомнился: я был ее врагом.
— Что же дальше? — спросил я.
— Потом пришел мой отец, — тряхнула она головой. — За ним послали. Ему, как я поняла, сообщили, что меня взяли вместе с беглым священником-иезуитом, однако, мол, я еще прежде передала какие-то бумаги, улики против него, властям, и это смягчало мою вину, оправдывало перед законом. Вот почему, а также учитывая мое деликатное положение, — с саркастической усмешкой она похлопала себя по животу, — отцу позволили взять меня на поруки.
— Слава Богу! Вы не стали опровергать насчет бумаг?
— Я догадалась, что сказочку о письмах скормили им вы, — тихо, без гнева, но и без благодарности продолжала она. — Вы предоставили мне шанс спастись.






