Следовало бы еще заметить мимоходом, что настоящее Марксово достоинство оттеняет особый колорит… Энгельс, дочери, люди очень близкие любовно называли его Мавром, университетским прозвищем. Это очень шло к нему и, видимо, нравилось. Во всяком случае, пояснял как-то Энгельс, «если бы я обратился к нему по-другому, он подумал бы, что случилось что-то такое, что необходимо было урегулировать». В жизни Маркса был момент, когда он мог выразить восхищение мавром.
Уже на закате жизни, приехав на лечение в Алжир, Маркс не мог не залюбоваться своим романтическим отображением в волшебном зеркале… Однажды, после утренней прогулки, его привлек на галерею шум негритянского представления в саду. И вдруг он видит позади танцующего негра яркую фигуру человека с важным видом и снисходительной улыбкой.
— Это Мавр… В Алжире маврами называют арабов — небольшую часть их, которая, покинув пустыню и свои общины, живет в городах вместе с европейцами. Они ростом выше среднего француза, у них продолговатые лица, орлиные носы, большие и сверкающие глаза, черные волосы и борода, а цвет их кожи бывает всех оттенков от почти белого до темно-бронзового. Их одежда — даже нищенская — красива и изящна… Даже самый бедный мавр превзойдет величайшего европейского актера в «искусстве драпироваться» в свой плащ и в умении выглядеть естественным, изящным и полным благородства…
В Берлинском университете.
Кафе Штехели. Младогегельянцы «Докторского клуба».
Сила! Этим достоинством Маркс восхищается, этим достоинством обладает сам и во многом обязан ему в подвиге всей жизни. Только крепкий организм мог вынести никому не посильную ношу — полувековую каторжную работу, изнуряющий образ жизни и нашествия всяческих болячек. Даже в конце пути, когда недуги обступают его со всех сторон, стремясь сковать глухим кольцом, и тогда порывом энергии какой-то сверхсилы он отрабатывает их, вырывается из рокового плена, он жаждет «вновь стать активным и покончить с этим дурацким ремеслом инвалида»; очень беспокоится, «что же могут подумать рабочие» о его бездеятельном состоянии. Маркс снова берется за перо, как витязь за чудодейственный меч, чтобы прокладывать дорогу к счастью угнетенным и обездоленным.
И когда на смену приходят новые наследники, третье поколение, Маркс радуется пополнению именно «сильной» половины. Поздравляя старшую дочь с рождением сына Марселя, он с доброй улыбкой замечает:
— «Женская половина» нашей семьи надеялась, что «новый пришелец» увеличит собой «лучшую половину» человеческого рода; я же, со своей стороны, предпочитаю «мужской» пол для детей, рождающихся в этот поворотный момент истории. Перед нами — самый революционный период, который когда-либо приходилось переживать человечеству.






