Но вместо этого, возвратившись с раскопок на Северном Кавказе террористкой смертницей, сигналом детонатора Надя перевернула вагон метро. После ее кончины, водоворот грехов на семи холмах, с новой силой всосал меня.
Фальшивые ноты, дешманское пиво, следы красной помады на сигаретных окурках, очереди в зассатые туалеты, из которых слышатся негромкие стоны, медикаментозные аборты и убийственные похмелья, знаменующие возобновление этого порочного цикла. Среди всего этого я ощущал себя преступно спокойно, и отчаянно одиноко. Но в тот самый обыкновенный вечер, еще один раз взглянув на карикатурные морды, так называемых друзей, еще раз оглядев проклятую паству поддатого бармена, я понял – с алкоголем пора завязывать; попрощался со всеми мысленно и незаметно покинул рюмочную, хлопнув за собой дверью и не закрыв за собой счет. Закусив белоснежный фильтр последней сигареты в пачке, перевернутой на удачу, я загадал желание, чтобы вставать завтра не нужно было к первой паре.
Московское небо соткано из звезд, которые не исполняют желаний. Звезда на кончике шпиля высотки на Котельнической набережной, вызывающе пялилась на меня пьяного с высоты, осуждая, в силу давно забытых соображений советской морали. Пять звезд гостиницы холидэй-инн смеялись надо мной, заглядывая в пустые карманы. Знакомыми маршрутами, улицы Китай-Города заводили меня в тупик, образовавшийся из-за дорожных работ. Отбойный молоток проводил вивисекцию Третьего Рима, удар за ударом снимая слои истории с улиц, истоптанных убийцами с заряженными револьверами, запрятанными в карманах форменных черных плащей; счастливыми обладательницами желтых билетов после вечернего туалета, прогуливающихся по дороге домой; и святыми равноапостольными князьями, подписывавшими смертные приговоры целым народам. И только
шестиконечная
звезда, венчавшая купол синагоги, сгорбившейся на холме над каменными костылями колонн, улыбалась мне, ни к чему не обязывая. Как и подобает звезде. Отвечая на эту любезность, я зачем-то решил зайти.
Время близилось к закрытию. Помещение синагоги напоминало пустой лекционный зал, а вкус моего дыхания о том, что, будь я трезвым, я бы никогда сюда не заглянул. Наверное, это не совсем по-христиански – заявляться пьяным в чужой монастырь, и, наверно, лучше бы я сразу ушел, вот только старый раввин уже ковылял мне навстречу через проход между рядами скамеек для прихожан.
– Я уж думал, вы не придете, – сказал старик, зажимая мою ладонь между двух своих, дрожащих от немощной старости.
Раввин усадил меня на скамейку, и резкий запах чеснока у него изо рта перебивал мои полторы промилле.






