Когда уползли титры, десантники уже укатили в реанимобиле, и дождь перестал. Я схлопнул зонт, и мы дотопали до Патриарших. В пруду крутился уродивый черный селезень. День был хороший. Я стиснул Фанни в объятиях. Она прошептала:
– Я тебя кое о чем попрошу. Но сперва пообещай, что не откажешь.
– Не годится, – заулыбался я. – Я никогда не подписываю, не прочитав.
Последнее, разумеется, было неправдой.
– Сделай для меня исключение, – улыбнулась Фанни и накрыла мои глаза ладонью, как будто мы играли в «угадай кто».
– Обещаешь? – спросила она.
Я кивнул, не хотя. Через секунду в руке у меня оказался браунинг. В нем оставалась еще одна пуля. Она шепнула:
– Вампир не может покончить с собой…
– Ну нет. На это я не подписывался.
– Ты обещал.
Она сама положила на курок мой палец, сама прицелилась прямо в сердце, и открыла мои глаза. Лицо ее уплывало. Она улыбнулась. Она поцеловала меня. Раздалась вспышка, вылетела гильза, и глаза были на мокром месте от пороховой пыли. Я нажал на курок, и она просто исчезла. Никаких спецэффектов. Просто была, и вот теперь нету. От звука выстрела, селезень-урод перепугался и улетел. Из его клюва сыпались ругательства. Я бросил револьвер в воду и потопал домой.
На той неделе я был дежурным, и сперва мне пришлось забежать на станцию переливания, а затем еще в химчистку. Платье Фанни по дороге я выбросил в Яузу и, наблюдая за тем как оно растворяется в мутной грязной воде, прочитал изкор – поминальную молитву. На крыльце нашего склепа я обнаружил свой дневник. На самой его обложке была новая запись:
УБИРАЙСЯ ПРОЧЬ УБИЙЦА ВАМПИРОВ ТЫ ИЗГНАН НАВЕКИ.
Написано кровью. Я тут же вспомнил, что единственное преступление среди вампиров – убийство себе подобного и потерял самообладание. Жалкой собакой я скребся в дверь, и стучал дверным молотком, и молил о прощении, до тех пор, пока не взошло солнце. Когда на кладбище стали появляться служащие, я притворился ранней пташкой, поправляя венки на одной из свежих могил, и затем скрылся.
День я провел, слоняясь по улицам под палящим солнцем, в сыром и чумазом костюме. Из-за жары к вечеру кровь в транспортной сумке, которую я не донес домой, спеклась и свернулась. В результате, сумку полную образцов пришлось бросить в Макдональдсе на Маросейке. Уже через полчаса Макдональдс оцепила полиция.
За день я нарушил больше правил шаббата, чем за всю свою загробную жизнь. Я ездил в автобусах и трамваях, перечитывал свой дневник и в бреду писал неясные матерные послания, оставшейся в одной из пробирок кровью, пальцем на стенах домов. Мне некуда было податься. Фанни была мертва. Режим сна окончательно сбился, нужно было где-то поспать, и пару ночей я провел в голубятнике во дворах Покровки в образе ворона.






