Найдя взглядом усыпанную щебнем тропинку, ведущую вникуда, я встал у ее основания, развернулся и, закрыв глаза руками, двинулся по ней спиной вперед, а через несколько секунд запнулся о порог и упал, распахнув спиной такую знакомую дверь…
На меня дыхнуло сухим теплом камина, запахом тимьяна, жареного мяса и свежезаваренного крепкого чая.
Аника изумленно глядела на меня поверх спинки любимого кресла у камина, которое заменило занозистую лавку, потом радушно улыбнулась.
- Бенни! – воскликнула она, - Ты сбрил бороду…
За эту теплую улыбку я был готов простить ей… все! Потирая затылок, я забормотал что-то смущенно, стал подниматься и застыл, увидев…
Стена пожирала женщину. Прямо под картинами, которые меня когда-то поразили своей меланхоличной, спокойной красотой. Из огромного влажно чавкающего пятна выступали голова, руки, живот и ноги несчастной. Она не кричала. Надеюсь, ей не было больно, но выражение ее глаз я не забуду никогда. Глаза моей Лу, когда она тонула в чертовом болоте!
Я подскочил и бросился на помощь, стал тянуть ее за руки, но в этот момент стена стиснула ее живот, и он лопнул, окатив меня фонтаном крови. На пол у моих ног что-то влажно шмякнулось. Младенец. Он вяло сучил ножками и пускал розовые пузыри. Но не долго. Стена подтянула его вверх за синюшную пуповину и засосала внутрь вслед за матерью.
Некоторое время из нее еще выступали пальцы его ног, рук его матери, какие-то лохмотья и куски кровавой плоти
Кажется, все это время я кричал и рвал на себе волосы, и скреб ногтями стену, и читал молитву, и молил в ней о смерти.
А потом передо мной осталась только стена с мирными картинами. Ни пятнышка, ни выпуклости, ни царапинки на атласных обоях. В изнеможении я откинулся с колен назад – на пятую точку – и зарыдал. А потом перевел взгляд на Анику.
Она отложила книгу, встала и чуть смущенно запахнула белоснежный шелк своего одеяния. Подошла ко мне, склонилась и легко коснулась теплыми губами моего рта. Помогла подняться.
Еще секунду назад мне казалось, что самое страшное в жизни я только что увидел, но тут же понял: вот оно – самое страшное! Ее выпирающий под тонким шелком живот.
- Это мальчик, Бенни, - она погладила живот, - Наконец-то будет сын!
…
Узник ушел в самый дальний угол темной камеры, отвернулся к стене и зарыдал.
- Я убил ее, святой Отец, - произнес он неразборчиво, - Выволок ее за волосы из дома и убил! Этими самыми руками свернул ее шею, а потом достал свой верный нож и еще долго кромсал все тело. И живот. Я старался изо всех сил, но она все не умирала… Нет, после того, как я сломал ей позвоночник, она не подавала признаков жизни, но этот чертов дом по-прежнему глазел на меня глазами окон, а над проклятой трубой поднимался белый дым.






