А ругался он тут — жуть. Шуму было…
— Дрался?
— К нему человек из самой Москвы прибыл. Разбираться. Он ругался. Даже за палку хватался, чуть его не побил. Ну так через седмицу явились как их?..
— Лейб-кирасиры, — подсказал паренек.
— Да, они. Так сказывают отходили его на диво. Увозили лежащим.
— О как… — покачал головой купец.
— Царевич оказалось крут.
— Ну это я ведаю.
— Отколь?
— Так я в Москве бывал, когда там случилась эпидемия олигофрении, — усмехнулся Семен Фомич. — Там Алексей Петрович не робел и с князьями не цацкался. То в нужнике утопит, то в бочке для помоев. Оттого там быстро у всех высокородных прояснение в уме наступило, и эпидемия олигофрении спала.
Купец произнес и наткнулся на тяжелый, мрачный взгляд солдата. Весь вид которого выражал неодобрение такими речами. Так что Семен Фомич сразу решил ретироваться от греха подальше. Но слово не воробей. И крестьяне уже к вечеру обсуждали эту историю. В контексте расправы с зарвавшимся помещиком.
— Государь, — произнес Ромодановский, входя, — беда.
— Ну, радуй, — буркнул царь.
— На Гетманщине волнение. Мазепа людей мутит. Рассказывает сказки, будто бы ты их налогом новым обложил, так как слишком хорошо живут. И говорит о твоих желаниях распространить крепостное право на Гетманщину. И ему вторят твои люди, что к Мазепе посланы за делами следить. Каются. Говорят, что не в силах такое злодейство творить. Переметнулись, видать.
Петр скривился, как от съеденного гнилого ореха.
Алексей прикладывал все усилия, чтобы снять Мазепу с должности. Но прямой измены доказать не удалось. Тот пока ее не совершал. Поэтому Петр решил его не трогать. Тем более, что там, в том варианте будущего, которое видел сын, Иван предал в момент наибольшей слабости России. Когда никто не верил в ее победу. А тут были куда более благоприятные обстоятельства.
Вот он и усидел он на своем месте. Но, как оказалось, это мало что изменилось. Ослик остается осликом, а медведь медведем…
— Что он хочет?
— Независимости. Чтобы Гетманщина была сама по себе. И никому не подчинялась.
— Смотрите какой гусь! — с раздражением выкрикнул Петр. — А запорожцы что? Сечь с ним?
— Сечь пока не определилась. А вот ляхи, видимо, с ними. Мне донесли, что к Мазепе из Варшавы последние месяцы гости слишком часто ездили. И не только из нее.
— Это как же так? Неужто Варшаве нужна Гетманщина самостийной?
— Мне шепнули на ушко, что они готовы за нее вступиться, если они вернуться в Речь Посполитую. Пусть даже на равных с Литвой правах. Так что, для начала поддержат даже дело ее независимости. От нас.
— И Литва не возражает? Это же поруха ее чести.
— А кто их спрашивать то будет? В общем сейме доля литовской шляхты символическая. Они ничего не решают.






