— Его голос становится глубже, и я не могу не посмотреть вниз, где теперь отчетливо виден толстый гребень его члена, упирающийся в брюки. — Я даю тебе шанс сохранить немного скромности на протяжении всего урока.
— Ты ублюдок, — шиплю я. — Это тебя заводит.
— Семнадцать. — Лука ухмыляется. — Конечно, это меня возбуждает, Катерина. Ты такая невинная, что, конечно, не знаешь о таких вещах. Но к тому времени, как я закончу наказывать твою сладкую попку, я буду хотеть только одного: трахнуть тебя там и сям, вогнать весь свой член в твою тугую, влажную, сладкую девственную киску и сделать тебя своей.
Я чувствую, как пылает мое лицо, когда он берет мою руку и наклоняется вперед, чтобы его губы оказались ближе к моему уху.
— Но я не собираюсь этого делать, Катерина. Речь идет не о моем удовольствии, а о твоей дисциплине. Теперь ты можешь наклониться и поднять юбку, или я могу сделать это за тебя. Я пойму, поскольку это твой первый раз, если тебе понадобится помощь в подчинении. Но это добавит еще три удара ремнем, итого двадцать.
Я тяжело сглатываю. Я чувствую себя выведенной из равновесия, брошенной на произвол судьбы в нечто непонятное. Меня охватывает странное чувство при мысли о том, как он с силой перегибает меня через диван, задирает мою атласную юбку, пока держит меня, чтобы впервые увидеть мою задницу в кружевных трусиках, которые на мне надеты. При одной мысли об этом по коже пробегают мурашки, и я испытываю искушение продолжать бросать ему вызов, просто чтобы узнать, каково ему будет. Но мысль о ремне по моей заднице пугает и возбуждает меня одновременно, и я понимаю, что, продолжая бросать ему вызов, я только навлекаю на себя еще большее наказание.
Медленно я поворачиваюсь к дивану, понимая, что каждый сантиметр кожи на груди, шее и лице пылает красным огнем, сжигая унижение, которое, кажется, только усиливает мое возбуждение. Я медленно наклоняюсь, кладу руки на подушки, упираясь животом в подлокотник дивана, и, к своему полному ужасу, чувствую, как между бедер собирается еще больше горячего желания, отчего мне становится больно.
— Хорошая девочка, — хвалит Лука, и я не могу остановить хныканье, которое срывается с моих губ, когда я слышу его.
Хныканье.
Стыдливые слезы заливают мои глаза, такие же горячие и мокрые, как у меня между ног, но Лука этого не замечает.
— Теперь потянись сзади и подними платье, Катерина. До самой попки.
С новым приступом стыда и возбуждения я понимаю, что, если я это сделаю, Лука увидит, какие у меня мокрые трусики. Он увидит, что то, что он делает, возбуждает меня, что я не просто злюсь и боюсь. Что это заставляет меня хотеть того, чего я даже не понимаю.
— Сделай это, — говорит Лука, и его голос снова становится жестким. — Или семнадцать превратятся в двадцать, Катерина.






