Карантинная грязь, «сливки от бешеной коровы» (водка), проклятая угольная пыль, проклятые «штифты» (паразиты), пьющие запоем «дикарскую» кровь, ужасы зимней безработицы и общество «дикарей» без веры, без почвы под ногами, без надежды на светлое будущее, общество людей, потерявших человеческий облик, их горячечный бред ночью и пессимизм, доходящий до всеотрицания, до отрицания красоты, счастья и цели в жизни, вытравили из мозга и сердца Степана все, все без исключения.
И из человека, некогда мыслившего, получилось ходячее олицетворение апатии, ходячий отброс, ходячие лохмотья, из которых высовывались страшная, обросшая голова с мутным, безжизненным взглядом и грязные конечности, существо, прячущееся днем в пыльных и глубоких, как колодец, трюмах, а вечером в обжорке и в самых отдаленных уголках приюта.
Степан апатично работал, апатично ел, пил, апатично подставлял свою спину под резину стражника, апатично глядел, как портовый «кадык»[1] выворачивал у него карманы и стаскивал с него теплушки.
Степан мог бы просидеть теперь на матраце, не изменяя своей позы, до вечера, если бы сторож не добрался к нему со шваброй и не крикнул:
— Чего матрац греешь?! Ступай! Ишь, расселся!
Степан медленно поднял голову.
— Чучело! — фыркнул ему в лицо сторож.
— Кто чучело? — равнодушно спросил Степан.
— Ты!
— Правда! — согласился Степан и чуть заметно ухмыльнулся.
— А еще дворянин, — покачал головой сторож, — образованный! Тьфу, срам какой! Поглядел бы ты на себя в зеркало. Не то что на чучело — на зверя похож. Ишь, волосища-то, патлы у тебя какие! Сам ты оборвался. Весь в клочьях, точно покусали тебя собаки. Необутый. Грудь и шея голые. Сорочки у тебя нетути; вместо нее одни подкандальники. Как у каторжана!
Степан слушал, и лицо у него менялось.
Когда сторож заговорил о подкандальниках, то Степан машинально потянулся к шее и сорвал с нее черный ошейник. Это был уцелевший воротник — остаток некогда бывшей на нем сорочки.
Он сорвал потом с обеих рук два таких же черных подкандальника — манжеты, тоже остатки сорочки, положил их на колени и стал мрачно созерцать их.
— Небось годика два назад одел сорочку, — сказал сторож.
— Два с половиной! — насупился Степан.
— Ну вот! — обозлился сторож. — А кто виноват, что у тебя нет сорочки?!
— Кто?! — грубо оборвал его Степан.
— Знамо, не я, а ты. Потому, что заработаешь — пропьешь.
[1]
Воришка.
(Здесь и далее примечание автора).
— Как же иначе?! — по-прежнему грубо спросил Степан.
— Не пей! — строго сказал сторож.
— Не пей?! Эх ты, деревня безземельная, ду-у-бинушка, мужик сиволапый! А знаешь ли ты, что мне нельзя не пить?
— Почему?
— Потому… Э, да что толковать с тобою, — махнул рукой Степан. — Все равно не поймешь! Где тебе?! Почему, почему?!. Потому что душа водки требует.






