Иная душа морфий требует, другая — гашиш, третья — опиум, а моя — водки. Знаешь, что такое забыться? Никого и ничего не видать, ни тебя, ни обжорки, ни кадыков, ни банабаков, ни скорпионов, — никого, никого! Не понимаешь, так?!
— Ладно, хоть и не дворянин и не ученый я, а понимаю тебя. Сам иной раз пью. А все-таки без сорочки ходить — не модель. Этак не разберешь, человек ты или свинья.
— А у тебя сорочка есть? — стал иронизировать Степан.
— Есть!
— И ты, по-твоему, человек?
— Человек.
— Врешь — свинья. Честное слово, свинья! А если не сейчас свинья, то будешь свиньей. Слышал, невежа, о переселении душ? Вот умрешь, и душа твоя обязательно в свинью переберется. Чего глаза вылупил? Не веришь?!
— Ишь что выдумал! — махнул рукой сторож. — Много вас тут в карантине ученых. И чего только не врут. Один врет про солнце, что оно в милён раз больше земли, другой врет, что белые медведи водятся, третий — что есть земля, где люди змей и самую землю едят. Ладно! Знаем вас! Все вы мастера турусы на колесах разводить! Ты бы лучше, ей-богу, сходил теперь на берег. Попросился бы к подрядчику Плюгину или к боцману. До полудня поработал бы, заработал полтинник и сходил бы на тульчь (толчок) сорочку купить. А то сгниешь! Сожрут тебя штифты поганые, всю кровь высосут.
— Хочешь, я это сделаю! — вдруг оживился Степан. — Право!
— Посмотрим, — сказал сторож.
Степан больше ничего не сказал, вскочил с матраца, плотно запахнулся в свою хламиду и бросился к дверям.
— Смотри не раздумай! — кинул ему вслед сторож.
Очутившись на площади, Степан шибко заковылял под дождем к берегу.
Как раз на берегу боцман договаривал угольщиков.
Недоставало одного человека, и боцман взял Степана.
— Я работаю только до полудня! — заявил Степан.
— Почему? — удивился боцман.
— Хочу в полдень на тульчь сходить, сорочку купить.
— Сорочку? — засмеялся боцман. — Что ж, можно. Только гляди не пропей ее…
В полдень Степан вылез из трюма черный, как трубочист, получил у боцмана полтинник и сел на первый порожний биндюг, мчавшийся в город.
Через полчаса он уже находился на тульче.
— Может быть, пиджак хороший, твинчик, сапоги, картуз?! — обступили его старьевщики.
Степан растолкал их локтями и продрался к стоящим в ряд покривившимся будкам. На дверях будок болтались цветные рубахи и голландки.
— Пожалуйте сюда, мунсью! — крикнула ему одна еврейка из своей будки.
Степан подошел и спросил сорочку.
Еврейка перевернула вверх дном полку и из груды сорочек выбрала ему одну — белоснежную, с высоко поднятым воротником, с широкими манжетами и со сверкающими перламутровыми пуговичками.
При виде этой сорочки глаза у Степана загорелись, и, вцепившись в нее своими черными крючковатыми пальцами, он спросил:
— Сколько?
— Шестьдесят копеек! Она ни разу не ношена. Только что от швеи.






