ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В книгу включены избранные рассказы русского писателя и журналиста Лазаря Осиповича Кармена (1876–1920) из циклов: «Дикари», «Дети-глухари», «Рассказы о пятом годе» и др., посвященные, в основном, жизни бедного одесского люда — портовых рабочих, обитателей ночлежек и т. д. Рассказы Лазарь Кармен В книгу включены избранные рассказы русского писателя и журналиста Лазаря Осиповича Кармена (1876–1920) из циклов: «Дикари», «Дети-глухари», «Рассказы о пятом годе» и др., посвященные, в основном, жизни бедного одесского люда — портовых рабочих, обитателей ночлежек и т. д. Лазарь Кармен РАССКАЗЫ ДИКАРИ (1901) Сорочка угольщика Был седьмой час утра. Залмановский приют, что против обжорки, давно опустел. Сносчики, элеваторщики, лесники, бакалейщики и полежалыцики давно покинули уже приют и расползлись по всем щелям порта. А Степан-угольщик и не думал оставлять приюта. Встав час назад, он присел на матраце, обхватив обеими волосатыми руками свои колени, зарыл в них свою всклокоченную голову и проводил мутными глазами ночлежников. Проводив их, Степан перевел глаза на приютского сторожа. Тот, мягко ступая по липкому асфальту пола необутыми ногами, подбирал матрацы, складывал их вдвое и тесно развешивал на протянутой во всю длину палаты веревке. Сторож после принес ведро воды, швабру и, подкатав до щиколоток брюки, развел на полу шваброй лужу. Степан не спускал с него глаз. Мрачно насупившись, он следил за каждым взмахом его швабры и грязными ручейками, бегавшими по всей палате. Степан пове

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Иная душа морфий требует, другая — гашиш, третья — опиум, а моя — водки. Знаешь, что такое забыться? Никого и ничего не видать, ни тебя, ни обжорки, ни кадыков, ни банабаков, ни скорпионов, — никого, никого! Не понимаешь, так?!

— Ладно, хоть и не дворянин и не ученый я, а понимаю тебя. Сам иной раз пью. А все-таки без сорочки ходить — не модель. Этак не разберешь, человек ты или свинья.

— А у тебя сорочка есть? — стал иронизировать Степан.

— Есть!

— И ты, по-твоему, человек?

— Человек.

— Врешь — свинья. Честное слово, свинья! А если не сейчас свинья, то будешь свиньей. Слышал, невежа, о переселении душ? Вот умрешь, и душа твоя обязательно в свинью переберется. Чего глаза вылупил? Не веришь?!

— Ишь что выдумал! — махнул рукой сторож. — Много вас тут в карантине ученых. И чего только не врут. Один врет про солнце, что оно в милён раз больше земли, другой врет, что белые медведи водятся, третий — что есть земля, где люди змей и самую землю едят. Ладно! Знаем вас! Все вы мастера турусы на колесах разводить! Ты бы лучше, ей-богу, сходил теперь на берег. Попросился бы к подрядчику Плюгину или к боцману. До полудня поработал бы, заработал полтинник и сходил бы на тульчь (толчок) сорочку купить. А то сгниешь! Сожрут тебя штифты поганые, всю кровь высосут.

— Хочешь, я это сделаю! — вдруг оживился Степан. — Право!

— Посмотрим, — сказал сторож.

Степан больше ничего не сказал, вскочил с матраца, плотно запахнулся в свою хламиду и бросился к дверям.

— Смотри не раздумай! — кинул ему вслед сторож.

Очутившись на площади, Степан шибко заковылял под дождем к берегу.

Как раз на берегу боцман договаривал угольщиков.

Недоставало одного человека, и боцман взял Степана.

— Я работаю только до полудня! — заявил Степан.

— Почему? — удивился боцман.

— Хочу в полдень на тульчь сходить, сорочку купить.

— Сорочку? — засмеялся боцман. — Что ж, можно. Только гляди не пропей ее…

В полдень Степан вылез из трюма черный, как трубочист, получил у боцмана полтинник и сел на первый порожний биндюг, мчавшийся в город.

Через полчаса он уже находился на тульче.

— Может быть, пиджак хороший, твинчик, сапоги, картуз?! — обступили его старьевщики.

Степан растолкал их локтями и продрался к стоящим в ряд покривившимся будкам. На дверях будок болтались цветные рубахи и голландки.

— Пожалуйте сюда, мунсью! — крикнула ему одна еврейка из своей будки.

Степан подошел и спросил сорочку.

Еврейка перевернула вверх дном полку и из груды сорочек выбрала ему одну — белоснежную, с высоко поднятым воротником, с широкими манжетами и со сверкающими перламутровыми пуговичками.

При виде этой сорочки глаза у Степана загорелись, и, вцепившись в нее своими черными крючковатыми пальцами, он спросил:

— Сколько?

— Шестьдесят копеек! Она ни разу не ношена. Только что от швеи.