— Будешь! Допросишься у тебя! Вот возьму и подойду к окну!
— Лежи, лежи... Это просто интересно — что им здесь надо? Сейчас, сейчас, Боря...
— Ой, ой!.. — застонал отец в коридоре.
— И что это за человек! — с досадой сказала мама, не отворачиваясь от окна.—Только ребенка пугает. Ну, Боря, не бойся — они идут. Видишь, я тебе все рассказываю, а ты лежи и не волнуйся. Ну вот, подошли...
Сердце у меня колотится. Сейчас начнут стучать. Мы не откроем. Там, на двери, железный крюк, такой, что только с дверью оторвешь. Мама бы успела уйти... А и уж как-нибудь спрячусь. Но как?
Мысли у меня бегут лихорадочно быстро. Слезть с кровати я не могу. Я сползу на пол и подкачусь под кровать. Да нет, под кроватью не спрячешься: средние ножки не пустят. Нет, ничего не выйдет!
В эту минуту кто-то дернул дверь, и крюк залязгал: он неплотно входит в кольцо. Мама все стоит у окна, прижавшись щекой к раме, и смотрит влево, туда, где входная дверь. Она приложила палец к губам, чтобы я молчал.
Нет, мой план никуда не годится. Нужно сделать иначе. Они войдут, откроют дверь, а я крикну им что-нибудь страшное: «У меня тиф, не подходите!» Нет, тифа они, пожалуй, не испугаются. Надо что-нибудь пострашнее. Я крикну им, что у меня оспа... Оспы все боятся!
Что же они стоят? Почему ничего не делают? Хоть бы скорей, что ли!
— Мама! — говорю я шепотом. — Ты уйди, мама. Они меня не тронут.
Мама, не оборачиваясь, качает головой. Я знаю, она все равно не уйдет.
Вдруг — трах в дверь! Мама отошла от окна. Трах!.. Трах!..
— О-ох! — опять застонал отец в коридоре.
В дверь стучали не переставая. Стучали сначала кулаками, потом сапогами. Рвали и дергали дверь. Потом опять стучали. Сквозь этот стук, лязг и грохот я слышал шаги отца. Он ходил по коридору и, плача, пел какую-то еврейскую молитву, какой я никогда раньше не слыхал.
— Ай, ай, ай... — плакал отец. — Мы грешили... Мы лгали... Ай, ай, ай...
Мама нагнулась ко мне:
— Ну как, Боря?
— Ничего, мама. Что это он?
— А, не обращай внимания! Есть такая молитва — папа думает, что помогает.
Стучали. Рвали дверь не переставая. Как еще крюк удержался! Весь двор, должно быть, слышал, как ломились к нам. И все сидели, притаясь в своих норах, боясь высунуть нос наружу, боясь показать, что кто-нибудь есть за темными стеклами в молчащих квартирах.
Перед самым нашим окном появилась какая-то рожа. Человек в папахе прижался носом к стеклу, как будто хотел что-то рассмотреть. Но он никого увидеть не мог. Мама отодвинулась от окна и прижалась к стене, а я лежал далеко, и в темноте меня нельзя было разглядеть. Человек махнул рукой, и лязг прекратился. Кто-то стукнул еще раза два кулаком — и все.
Мама, все еще не двигаясь, стояла у стены. Отец замолчал.
Во всей квартире стало тихо. Я слышал только собственное дыхание.






