— Ну что у тебя за манера вмешиваться в чужие дела! — продолжала мама, не оборачиваясь к Шполянскому. — Ты много золота имел в своей жизни? Что за человек! Ты ведь можешь вежливо сказать: «Господин Шполянский, свои дети мне дороже, чем чужое золото». Что, это будет неправда? — Она взяла из рук отца сверток.— Господин Шполянский! Мы не будем прятать золото. У нас его не было и, слава богу, не будет.
— Ну-ну-ну, тише, сразу базар... — Шполянский взял свой пакет. — Не надо шуметь. Золото, золото! Какое это золото? Нет никакого золота.
— Кто говорит про золото? — удивилась мама. — Я ни про какое золото не слышала. И слышать не хочу. Я вам только скажу, господин Шполянский: все люди идут теперь домой. Через час можно уже не дойти и остаться на улице навсегда.
Когда Шполянский ушел, отец накинулся на маму и принялся бранить ее за то, что она ему портит отношения с людьми. Она не отвечала, и он успокоился, потому что в душе и сам был рад, что все кончилось благополучно.
IV
Так проходила эта тревожная неделя. Мне кажется, будь я здоров, все было бы иначе. В нашем дворе я мог бы спрятать от белых кого угодно — никакой бы контрразведчик не нашел. Сам хозяин дома, Шебеко, и дворник Семен не знают таких мест, какие я знаю. Никто, кроме меня, не знает, что под кондитерской Ферэ — двойной подвал; я хотел туда отправить Мейера, но он не стал меня слушать. Я бы и девочек спрятал, и маму, и кого угодно! Мне кажется, будь я здоров, и красные бы скорее пришли. Черт меня дернул заболеть не вовремя!
Теперь я лежу один, а мамы все нет.
Я уж было решил попытаться встать, но в это время в коридоре послышались шаги; дверь открылась, и вошла мама с каким-то бородатым стариком. В темноте я даже разобрать не мог, где у него кончалась борода.
— Это и есть ваш ребенок? — спросил старик по-еврейски, наклонившись ко мне. — Это у вас называется «ребенок»?
— Он же маленький, — торопливо сказала мама.— Двенадцать лет. Он так похудел — одни кости! Вы же здоровый человек!..
На самом деле мне был© четырнадцать, но я ничего не сказал.
— Кости!.. — сердито проворчал старик. — Пусть кто-нибудь другой таскает эти кости! Что я, ломовой извозчик? Если мне говорят «ребенок», так я понимаю, что ребенок маленький. А это же целый солдат! Мадам, покажите мне дорогу обратно. Если это ребенок, так я тоже ребенок...
Старик ушел, ворча. Мама его проводила.
— Зачем ты привела этого старика? Ребенок... Двенадцать лет... Зачем врать?
— Я тебя прошу, Боречка, лежи спокойно, не надо волноваться. Ну привела, ну увела...
Она опять стала у окна. Мне показалось, что я слышу скрип открываемых ворот и какие-то голоса.
— Они вошли, мама?
— Ну вошли, — ответила нехотя мама.
— Да почему ты ничего не говоришь? Ты ведь знаешь, что мне ничего не видно.
— Успокойся, Боречка, — просит мама. — Я тебе все буду говорить.






