ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В сборник вошли известные произведения замечательного русского писателя Николая Лескова – «Левша», «Очарованный странник» и «Однодум», раскрывающие разные грани его таланта. Будучи замечательным стилистом, автор мастерски, в свойственной ему немного ироничной манере описывает жизнь представителей разных слоёв российского общества XIX века. Левша Николай Лесков В сборник вошли известные произведения замечательного русского писателя Николая Лескова – «Левша», «Очарованный странник» и «Однодум», раскрывающие разные грани его таланта. Будучи замечательным стилистом, автор мастерски, в свойственной ему немного ироничной манере описывает жизнь представителей разных слоёв российского общества XIX века. Николай Лесков Левша © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025 Левша (Сказ о тульском косом левше и о стальной блохе) Глава первая Когда император Александр Павлович окончил Венский совет[1], то он захотел по Европе проездиться и в разных государствах чудес посмотреть. Объездил он все страны и везде через свою ласковость всегда имел самые междоусобные разговоры со всякими людьми, и все его чем-нибудь удивляли и на свою сторону преклонять хотели, но при нём был донской казак Платов[2], который этого склонения не любил и, скучая по своему хозяйству, всё государя домой манил. И чуть если Платов заметит, что государь чем-нибудь иностранным очень интересуется, то все провожатые молчат, а Платов сейчас скажет: так и так, и у нас дома своё не хуже есть, – и чем-нибудь отведёт. Англичане

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Осиротели мои голубки, но недолго поскучали и начали опять целоваться, и опять у них парка детей готовы, а та проклятая кошка опять как тут… Лихо её знает, как это она всё это наблюдала, но только гляжу я, один раз она среди белого дня опять голубёнка волочит, да так ловко, что мне и швырнуть-то за ней нечем было.

Но зато же я решился её пробрать и настроил в окне такой силок, что чуть она ночью морду показала, тут её сейчас и прихлопнуло, и она сидит и жалится, мяучит. Я её сейчас из силка вынул, воткнул её мордою и передними лапами в голенище, в сапог, чтобы она не царапалась, а задние лапки вместе с хвостом забрал в левую руку, в рукавицу, а в правую кнут со стены снял, да и пошёл её на своей кровати учить. Кнутов, я думаю, сотни полторы я ей закатил и то изо всей силы, до того, что она даже и биться перестала. Тогда я её из сапога вынул и думаю: издохла или не издохла? Сём, думаю, испробовать, жива она или нет? и положил я её на порог да топориком хвост ей и отсёк: она этак «мяя», вся вздрогнула и перекрутилась раз десять, да и побежала.

«Хорошо, – думаю, – теперь ты сюда небось в другой раз на моих голубят не пойдёшь»; а чтобы ей ещё страшнее было, так я наутро взял да и хвост её, который отсёк, гвоздиком у себя над окном снаружи приколотил, и очень этим был доволен. Но только так через час или не более как через два, смотрю, вбегает графинина горничная, которая отроду у нас на конюшне никогда не была, и держит над собой в руке зонтик, а сама кричит:

– Ага, ага! вот это кто? вот это кто!

Я говорю:

– Что такое?

– Это ты, – говорит, – Зозиньку изувечил? Признавайся: это ведь у тебя её хвостик над окном приколочен?

Я говорю:

– Ну так что же такое за важность, что хвостик приколочен?

– А как же ты, – говорит, – это смел?

– А она, мол, как смела моих голубят есть?

– Ну, важное дело твои голубята!

– Да и кошка, мол, тоже небольшая барыня.

Я уже, знаете, на возрасте-то поругиваться стал.

– Что, – говорю, – за штука такая кошка.

А та стрекоза:

– Как ты эдак смеешь говорить: ты разве не знаешь, что это моя кошка и её сама графиня ласкала, – да с этим ручкою хвать меня по щеке, а я, как сам тоже с детства был скор на руку, долго не думая, схватил от дверей грязную метлу, да её метлою по талии…

Боже мой, что тут поднялось! Повели меня в контору к немцу-управителю судить, и он рассудил, чтобы меня как можно жесточе выпороть и потом с конюшни долой и в аглицкий сад для дорожки молотком камешки бить… Отодрали меня ужасно жестоко, даже подняться я не мог, и к отцу на рогоже снесли, но это бы мне ничего, а вот последнее осуждение, чтобы стоять на коленях да камешки бить… это уже домучило меня до того, что я думал-думал, как себе помочь, и решился с своею жизнью покончить.