Откуда-то сверху доносились приглушенные голоса, в которых с трудом узнавалось скрипучее ворчание старухи и требовательные ноты наставницы. Сегодня я как никогда прежде полюбила Матушку Тэмми и молилась всем богам, чтобы она меня не оставила на растерзание этим ненормальным.
Увы, чуда не случилось. Спустя некоторое время голоса затихли, а потом послышалось проворное шарканье, и к нам в погреб спустилась вероломная бабка.
— Перрин, ты совсем идиот или притворяешься? — рубанула она, едва оказавшись рядом.
— Я держу ее, — обиженно просопел мужик, — чтобы не сбежала. Устал уже!
— Связать ее надо было! И кляп в рот, чтобы не мычала, — брюзгливо выплюнула она и сняла с крючка старую, растрепанную веревку, — родила дурака на свою голову, теперь всю жизнь мучаться.
Меня связали. Больно. Содрав кожу на запястьях и стянув петли так сильно, что руки начали неметь. Рот завязали грубой тряпкой, насквозь провонявшей чужим грязным телом.
— Давай прямо здесь, — безумно сверкая осоловевшими глазами, мужик сдернул с полки тяжелый ржавый топор, — сейчас!
От страха я едва не провалилась в обморок, забилась в угол и истошно завизжала. Но рот был завязан, поэтому истошный визг превратился в надрывное мычание и хрип.
— Тихо ты, — прикрикнула бабка, толкнул меня носком грубых ботинок, а потом накинулась на своего непутевого сына, — точно дурак! Не здесь это надо делать! Что толку, если мы ее в нашем погребе порешим? Кому лучше от этого станет?
Перрин тяжело дышал, и топор в его руках изрядно подрагивал:
— Да отдай ты его, недоумок! — старуха выдернула у него оружие, — ночи дождемся, оттащим на гору и там все сделаем.
Кажется, эти двое всерьез задумали со мной разделаться. Страшно было до одури, и так не хотелось оказаться на горе, с топором между ребер, что на глаза накатили слезы.
— Пореви мне еще тут, — грубо одернула жестокая хозяйка, — расплодили приблудышей на свою голову. Кормим их, поим всем поселением, а толку никакого!
Какого толка они хотели от сирот, я не понимала. Но если надо, я и в поле могу, не разгибаясь весь день, и на кухне посуду мыть и полы драить. Что угодно! Я не ленивая, грязи не боюсь, отработаю!
Взглядом умоляла выслушать, но похитители оказались глухи к моим мольбам. Они по очереди сторожили погреб вплоть до позднего вечера, и когда на улицы Брейви-Бэя, опустилась непроглядная тьма, приступили к выполнению своего плана.
Меня замотали в холщовую колючую тряпку, такую же пыльную и вонючую, как и все остальное. Перед тем, как накинуть мне на голову мешок бабка проскрипела:
— Только пикни и пожалеешь о том, что на свет родилась.
Я уже не сопротивлялась. Поняла, что бесполезно, и берегла силы для последнего рывка, когда окажусь за пределами этого страшного дома.






