ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Много всего умеет хороший ведун: забить упыря и отогнать ауку, заговорить зубы и призвать дождь, приворожить любимого и попортить врагу все припасы. И если в роду накопились ошибки, болезни, беды и дурной нрав, да так много, что род совсем от них устал, ведун закурит свои травы, прошепчет особые слова, зажжёт перья и нарисует на животе невесты знаки свиной кровью. Тогда родится откупное дитя. Ведун примет его на руки, обойдёт все дома и скажет: забери себе отсюда дерзость, а отсюда заячью губу, забери здесь лень, а здесь пустоцветство, забери у неё слабые глаза, а у него жирный живот, забери, забери, забери. Потом ведун унесёт откупное дитя в лес, и никто не знает, что бывает с ним потом. А я расскажу.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Вечером, я знаю, посёлок ещё раз обошли кругом с песней и заговором, но засыпать здесь всё равно боязно: а ну как невиданное зло войдёт сквозь защиту, даже не поперхнувшись?

— Спи, — сурово велит грач.

И устраивается в сене у моей руки, сразу становясь каким-то домашним и милым.

— А если…

— И никаких если!

Потом возится, распушаясь и скругляясь, и поясняет важно, значительно:

— Смотреть надо. Ясно тебе?

Мне ясно. Я вздыхаю, обнимаю себя руками, натягиваю одеяло повыше и засыпаю.

✾ ✾ ✾

Первый раз смотреть пурпурное поле мы идём следующим утром, при свете. Я подпоясываюсь потуже, надеваю зачарованные русалкой туфли, завязываю буйные волосы в узел, и мальчишка-заика ведёт нас мимо огородов и начинающихся полей к дурному месту.

Ночью на нас никто не напал, но по темноте в посёлок приехал торговец-гончар, и он тоже сказал, будто видел в поле два глаза. Этот — не чета рассеянным мужикам и блаженной женщине, — рассказывал обстоятельно: яркие, белые, с узким зрачком и горят, а ещё моргают. Не огоньки точно, глаза, хищные. Большие ли, и чьи? — то сказать трудно, потому что были они уж больно далеко, а идти в тёмное поле, чтобы посмотреть на глаза поближе… ну, это совсем нужно быть не в себе.

Местные все кивали, и теперь в посёлке было напряжённое, мрачноватое настроение. На крылечках зажигали свечи, а у колодца под колокольчиком положили угощение, чтобы, буде явится призрак, он хоть немного подобрел к людям.

Ещё смурнее стало, когда гончар рассказал, что ведунов ему по пути ни одного не встречалось.

— Вы уж посмотрите, — ласково сказал мне вчерашний важный мужик, снова став вежливым. — Мы подсобим…

Чигирь недовольно на него каркнул, а я обещала посмотреть.

Поле чуть в стороне от главной дороги, а дорога вся обсажена деревьями. В провожатые мне выделяют мальчишку-заику, и он ведёт меня по заросшей колее между лесом и лугом к другому краю полей.

— Пустой такой, — говорю я, кивая на бледную зелень. — Пасёте здесь?

— Н-не, — вздрагивает мальчишка. — Д-дальше ход-дим…

Я останаваливаюсь. Грач кружит в высоте, явно что-то выглядывая. У дороги трава невысокая и жухлая, как бывает после засухи, — вот только поля все у посёлка были здоровые.

Я глажу травы руками, а потом всё-таки захожу в зелень. Мальчишка топчется на дороге, будто не осмеливается пойти вслед за мной. Земля оказывается мокрой, чуть поодаль начинается совсем грязюка, и местами она даже немного булькает.

Я хмурюсь и поднимаю подол повыше. Мужские рубахи из сумки сгодились мне в платья, только рукава подкатать и зашнуровать горловину повыше, и марать их почём зря мне жалко. Хорошо только, что русалочьим туфлям не страшны ни грязь, ни вода, ни камни: после всех дней пути они даже и не поцарапались и сидят на ноге, будто влитые.